Лялька появилась на свет через год после окончания войны, как и большинство детей, матери которых дождались возвращения своих мужей с фронта. Она родилась слабенькой, ее кожа отливала желтовато-зеленоватым оттенком. Не имея нормального питания, девочка выглядела истощенным дистрофиком с огромным животом, похожим на хорошо надутый воздушный шарик, случайно оказавшийся на ее тощем, прозрачном тельце. Бессильные ручки и ножки, похожие на щупальцы медузы, свисали безжизненными веревочками, когда ее вынимали из цинковой ванночки, приспособленной под кроватку. Громадная голова с редкими сивыми волосами глядела на мир огромными, гноящимися, вечноиспуганными, зелеными, как у лягушки, глазами.
Ее отец, потерявший ноги в последние дни войны, озлобился на жизнь и вместе с собутыльниками у пивного ларька бесшабашно пропивал до копеечки всю свою инвалидскую пенсию. Притащившись домой и с отвращением глядя на Ляльку, он бормотал с брезгливой гримасой на багровом, изуродованном взрывом лице:
– Нормальная баба нормальных детей рожает, а ты выродила паука какого-то.
– Истощенная я, – с болезненной виноватой улыбкой оправдывалась жена, – ты хоть знаешь, что такое блокада? Надо было сначала подкормиться чуть-чуть, а потом детей делать. Да, куда уж там! Тебе ведь невтерпеж!
Муж одним движением выплеснул содержимое стопки в слюнявый рот, поперхнулся и закашлялся. Он кашлял долго и надрывно с завываниями, как туберкулезник. Жена вскочила и чтобы хоть как-то ему помочь стала стучать по его спине, а он свирепо вращал глазами, с хриплым воем рывками всасываал воздух, инстинктивно борясь за опостылившую ему жизнь. Наконец он справился с дыханием, вытер рукавом слезы, высморкался в обрывок газеты и с ненавистью уставился на жену.
– А вот это ты видела? – свистящим шопотом выкрикнул он, нервно тыкая пальцем в то место, где раньше были его ноги, – я каждый день жизнью рисковал! Я под пулями и снарядами по минному полю ползал! Я от постоянного страха уже и бояться перестал! Думаешь я не понимаю, что ты не такого ждала, а здорового и в наградах. Лучше бы меня всего на куски разорвало, как моего друга Кольку Морозова!
– Ладно тебе, Ваня, – ласково признесла жена, – можно подумать, что у нас здесь лучше было. Хрен редьки не слаще. Только глупо хвастаться кому больше досталось. Слава Богу! Оба выжили, дочь родилась. И без ног можно жить и работать. Нынче полстраны так. Кончай пьянку, да давай-ка дочку растить.
Он неуклюже сидел на краю табуретки, сделанной им до начала войны и, раскачиваясь всем телом, с отчаяньем мотал кудлатой, нечесанной головой, а его лицо, заросшее клочками кое-где проросшей бородой, выражало отчаянье и ненависть.
– Всех друзей поубивало, – булькающим клекотом вырвалось у него изо рта, – а меня на мучение оставило. Тоня! Даже ребенок и тот родился, как насмешка надо мной! Не девочка, а чудовище какое-то!
– Ах, чудовище! – металлическим голосом повторила она и изо всех сил наотмашь ударила его по мокрой, заросшей редкими спутанными волосами щеке. Он вскинул руки вверх, словно прощаясь или прося пощады, с грохотом опрокинулся на спину, гулко ударившись затылком о пол, несколько раз дернулся, захрипел, а затем будто чему-то удивившись, открыл глаза, внимательно посмотрел на жену и, растянув в улыбке уже непослушные губы, затих.
– Ты что, Ваня? – засмеялась Тоня, – вставай, хватит придуриваться, – она истерически зхохотала, схватила его за плечи и попыталасьь посадить, но голова мужа бессильно болталась, как у мертвой курицы, а лоб медленно покрывала зеленоватая бледность.
– Вон кожа-то, как у Ляльки становится, – механически подумала она, и Лялька, словно поняв, что мать вспомнила о ней, тихонько и протяжно завыла, будто собака, почуявшая смерть своего хозяина. Этот вой вывел Тоню из оцепенения, она схватила ребенка, выскочила из комнаты и помчалась по коридору к соседке, у которой был телефон. Прибывший врач констатировал смерть от несчастного случая в состоянии алкогольного опьянения и отправил Ивана в морг.
После похорон мужа, Тоня, понимая, что ждать ей уже больше нечего, всю себя посвятила ребенку. Девочка росла слабенькой, много болела, плакала по ночам и не давала матери выспаться. Тоня стала нервной и издерганной. В те короткие промежутки времени, когда вместо сна она впадала в забытье, к ней являлся Иван. У него не было тела, а только кудлатая голова лежала на тубарете, зло скалила зубы, угрожающе щурила глаза и молчала.
– Прости меня! – в отчаяньи кричала Тоня, с мольбой протягивая к нему руки, – не нарочно я, Ванюша! Скажи хоть слово!
Но он только скалился, кашлял и булькал слюной, а она просыпалась с криком и ужасающим сердцебиением, отдававшимся гулким колоколом в голове. Однажды соседка по квартире баба Настя подошла к ней и, сочувственно глядя ей в глаза, сказала:
– Что же ты себя, девонька, изводишь? Не одна ты без мужика нынче. Он тебе дитя оставил. Считай, что повезло тебе.
– Да каждую ночь он во сне ко мне являеттся, – заплакала Тоня, – каждый раз в поту просыпаюсь.
– Давай-ка я тебе иконку дам, повесь ее над кроватью.
– А поможет? – со страхом и надеждоой спросила Тоня, – да как бы за нее не влетело.
– Поможет, – уверенно заявила баба Нюра, – не ты первая, не ты последняя. А бояться тебе нечего. Ты ведь не партийная. Не говори никому, так никто о тебе и не вспомнит.
Маленькую иконку с изображением Николая-чудотворца, с благословения бабы Нюры, Тоня повесила над спинкой кровати рядом с выцветшей довоенной фотографией мужа и, заливаясь слезами, долго каялась, стоя перед ними на коленях. То ли действительно помогла иконка, то ли уверенность бабы Нюры в том, что , если всем помогает, то поможет и Тоне, но ночи ее уже не тревожили так сильно, как раньше.
Вскоре декретный отпуск у Тони закончился. Она определила Ляльку в фабричные ясли, а сама вернулась на работу. Ее жизнь тянулась трудно и однообразно. Вымотанная стахановским рабочим днем, она забирала дочку из яслей, а затем из детского сада, где малышей с самого детства учили ходить только строем, а непосед приучали к дисциплине шлепками и тумаками за любую малейшую провинность. Придя домой, она готовила еду или стирала одежду, а потом, немного поиграв с ребенком, клала ее спать, сама без сил валилась на кровать и забывалась в тревожном сне, чтобы на следующий день начать все сначала.
Лялька росла забитой, боязливой девочкой. Она вздрагивала и в страхе прижимала тонкие, гибкие, как ветки орешника, ручки к груди от каждого громкого звука, скрипа или крика. И от этого постоянного страха у нее появилось пришибленное выражение лица и бессмысленная блуждающая улыбка, которая бесила ее учительницу, когда Лялька поступила в школу.
– Что ты все лыбишься? – сердито шипела она Ляльке, – будь внимательна! Ты хоть слышишь, о чем я говорю?
Лялька послушно встряхивала двумя тонюсенькими косичками и напряженнно хлопала ресницами, силясь понять, что ей втолковывает учительница.
– Блаженная! – выходила из себя учительница, – уже скоро конец учебного года, а ты до сих пор таблицу умножения не выучила.
С каким-то иезуитским удовольствием она вызывала Ляльку к доске и задавала ей вопросы, заранее зная,, что не получит на них ответ. Учительница с садистским наслаждением ставила ей двойку в журнал и отправляла девочку на место. Лялька с виноватой улыбкой медленно шла по проходу между партами, стараясь не задеть лежащие на краю учебники и не наступить на неожиданно выныривающие перед ней ноги проказников.
Однажды учительница оставила Ляльку после уроков для индивидуального занятия, она энергично пыталась вбить ей в голову, как надо решать простейшие примеры на деление, но та смотрела на нее отсутствующим взглядом, а на губах, как маска, застыла покорная, заискивающая улыбка.
– Ты слышишь меня или нет? – взвилась учительница и сильно ударила ладонью по столу, – что ты все время улыбаешься как придурок? Твоей матери, наверное, наплевать на тебя! Но я заставлю ее заняться тобой как следует!
Она оскалила зубы, прищурила глаза и в ярости посмотрела на Ляльку. Ляльке вдруг почудилось, что огромная страшная крыса приготовилась к прыжку и собирается ее укусить. В ужасе она вскинула вверх свои тоненькие ручки, словно защищаясь от нападения и застыла в такой позе с блуждающей улыбкой на лице, медленно переползающей в маску ужаса.
– Прекрати немедленно! – заорала учительница и затопала на девочку ногами. Она вырвала лист из Лялькиной тетрадки и крупно написала:"Я ДВОЕЧНИЦА!", потом несколько раз обвела буквы. Как на куклу напялила на Ляльку пальто, застегнула пуговицы и двумя французкими булавками пришпилила лист с надписью к груди девочки.
– Не вздумай снять, – приказала она, – пока твоя мать не увидит это! А если снимешь, то я не знаю, что я с тобой сделаю! Разорву тебя на куски! Поняла, дуреха?
Лялька согласно кивнула головой, взяла в руки портфель и, как щит, заслонявший надпись, понесла его перед собой.
– А, ну, стой! – гаркнула учительница, – на учебу ума не хватает, а на то, чтобы свой идиотизм прикрыть, так пожалуйста! Возьми портфель в одну руку. Вот так и иди, чтобы все видели кто ты! Я в окно смотреть буду.
Ляльька снова утвердительно кивнула головой и медленно вышла из школы. Она шла по улице, как слепая, высоко задрав голову, с безумной блуждающей улыбкой на лице, а из глаз по землистым впалым щекам беспрерывно текли струйки слез и исчезали в воротнике коричневого форменного платья, купленного Тоней совсем дешево на барахоловке. Лялька медленно шла домой и ей казалось, что все, кто попадался ей навстречу смотрели на нее с осуждением и укоризненно качали головой. Ничего не видя перед собой она чуть не попала под машину, когда переходила дорогу. Мужчина, стоявший рядом, успел схватить ее за воротник пальто и как котенка втащить обратно на тротуар.
– Ты почему на светофор не смотришь? – строго спросил он, но заметив расстроенное лицо девочки, смягчился и снова спросил: – Что-нибудь случилось?Почему ты плачешь? Тебя кто-нибудь обидел?
Он повернул ее к себе лицом и с удивлением прочитал приколотую к груди записку.
– Это кто же тебе такую листовку прицепил? – изумился он.
– Учительница, – обреченно сообщила Лялька, – приказала не снимать, пока не увидит мама.
– А, если снимешь, то что будет? – зло усмехнулся мужчина.
– Она сказала, что тогда меня на клочки разорвет, – доверительно сообщила девочка, – я ее ужасно боюсь.
– А отец-то у тебя есть?
– Нет, – заплакала Лялька, – мама сказала, что он с войны не вернулся. Так что мы с ней совсем одни.
– Понятно, – грустно кивнул головой мужчина и сорвал листок с Лялькиной груди.
– Что вы натворили? – с ужасом прошептала девочка, – Нина Петровна меня теперь на куски разорвет.
– Так ее Нина Петровна зовут? – уточнил он, – а тебя?
– Лялька, Сизовы мы.
– Ладно, Лялька Сизова, беги домой и больше не плачь, ничего тебе твоя Нина Петровна не сделает. Я с ней сейчас поговорю.
– А может вы мой папа? – с надеждой прошептала Лялька и в ее вечноиспуганных глазах появилась надежда.
– Нет, девочка, – улыбнулся мужчина и потрепал ее по щеке, – мои жена и дети погибли во время бомбежки. Из РОНО я, так что твоя Нина Петровна встрече со мной не очень обрадуется.
– Дяденька, – глядя на заступника влюбленными глазами, улыбнулась Лялька, – приходите к нам в гости. Я и мама будем очень рады. У нас ведь совсем никого нет.
– Хорошо, – очень серьезно ответил мужчина, – я постараюсь, – и решительным шагом направился к школе.
© Михаил Ханин (Michail Khanin)
Опубликовано с любезного разрешения автора
