Кухня, куда все жители огромной коммунальной квартиры собирались вечерами, чтобы приготовить ужин, напоминала новогодний зал, потому что каждый житель обязан был включить свою лампочку и, если кто-то забывал это сделать, то ему говорили, чтобы он не воровал свет, да и вообще никто не обязан на него ишачить.
И только Ксении Серафимовне никто и никогда не смел сказать это. Она входила на кухню прямая, как палка, высоко вздернув полысевшую от сыпного тифа голову, в черном длинном до пят, замызганном платье. Ее изжеванное морщинами лицо напоминало клубок слипшихся между собой белых червей, из которых выглядывали два глубоко посаженных бесцветных глаза, светившихся то несбывшимся счастьем, то нечеловеческой ненавистью.
Когда она входила на кухню ее глаза становились злыми и подозрительными. Внимательным взглядом Ксения Серафимовна оценивала каждого, словно ожидая какого-то подвоха и, убедившись, что ей ничего не угрожает, шествовала к своему столику и садилась на стоявший рядом с ним табурет, на который никто не садился даже в ее отсутствии.
Она вынула из кармана папиросу, пожала ее пальцами и сунула в рот, затем взяла использованную спичку, подожгла ее от газовой плиты и прикурила. Выпустив дым через нос, она опустила голову и задумалась. Докурив папиросу, Ксения Серафимовна раздраженно бросила ее в пустую консервную банку, стоявшую на столе.
С ее появлением разговор в кухне начал угасать и вскоре можно было услышать только стук ножей и бульканье кипящей воды. Все жители квартиры знали, что Ксения Серафимовна кадровая революционерка, воевала против Деникина и до последнего времяни служила в НКВД. Она тяжело поднялась, подошла к раковине, промыла горсть пшена, насыпанного в алюминевую миску и высыпала его в кипящую воду.
– Вы не дадите мне щепотку соли? – обратилась она к Гатауллину, – я верну вам при случае.
– Возьмите, сколько надо, – протянул он ей деревянную полукруглую банку с крышкой, – и возвращать не надо.
– Почему это не надо? – строго сказала она, – получу пенсию и верну. Каждый должен жить по средствам. Мы кровь проливали, чтобы наши дети имели все!
– А у вас есть дети? – поинтересовалась Тося, расчесывая длинные, русые волосы своей дочери, стооявшей перед ней.
– Была, – хмуро сообщила Ксения Серафимовна, – погибла под Перекопом. Не захотела на штурм идти дура, а у нее пулемет!
– И, что же произошло? – с неподдельным интересом спросил студент Костя.
Глаза Ксении Серафимовны загорелись сатанинским блеском, она вскинула голову и , направив в Костю крючковатый, неразгибающийся палец выкрикнула, словно выстрелила из Маузера:
– И тогда я поняла – сейчас будет бой! Я настаивала, а она возражала! Она потеряла революционное чутье! Она предала наше дело!
– И что же вы сделали? – спросил скрипач Хмуровицкий. Он поднял крышку с кастрюли и внимательно смотрел на Ксению Серафимовну, напряженно ожидая ответа.
– Что сделали? – жестко повторила она, – расстреляли перед строем, чтобы другим неповадно было!
– И вы были при этом? – С ужасом воскликнула Тоня, прижимая к себе девочку, словно ее тоже собирались расстрелять перед строем.
– Я подавала команды, – твердо ответила женщина, – я тогда была комиссаром и награждена за Перекоп именным оружием. Я своей кровью должна была искупить предательство дочери. И я сделала это!
– Теперь вы совсем одна? – с дрожью в голосе спросила квартоуполномоченная Софья Михайловна.
– У нее была дочь, моя внучка Ольга. Она училась в музыкальной школе, куда меня приглашали для политбесед.
– Почему вы сказали:" была?" – полюбопытствовал Гатауллин, – С ней что нибудь случилось?
– Неделю тому назад, – со зловещим выражением лица сообщила Ксения Серафимовна, – я пришла в училище, чтобы поговорить с девочками о работе Владимира Ильича "Как нам преобразовать Рабкрин?" Сначала все было нормально, но потом Ольга начала задавать провокационные вопросы и делать замечания, выдающие ее буржуазное мировоззрение.
– Ольга – это ваша внучка, – уточнила Софья Михайловна.
– А, кто же еще? Конечно, внучка! Решила, что если она мне родственница, то ей все с рук сойдет. Так, ведь, и девчонок против меня настроила.
Лицо Ксении Серафимовны приняло демоническое выражение, глаза засверкали и крючковатый палец дернулся, словно она нажала на спусковой крючок Маузера.
– И я поняла – сейчас будет бой!
– С кем бой? – растерянно произнес Костя, – с вашей внучкой или с девочками?
– Бой за души, студент, за идеалогию, за всемирную революцию!
– И вы их переубедили? – с осторожной иронией спросил Хмуровицкий.
– Нет, но я обнаружила контрреволюционный заговор, змеинное гнездо, с которым надо было покончить немедленно!
– Вы их оставили без обеда или поставили на колени на горох? – продолжал иронизировать Хмуровицкий.
– Это устаревшие буржузные методы, – презрительно скривилась Ксения Серафимовна, – я позвонила своим коллегам в НКВД и их всех должны были отправить в трудовые лагеря. Только там можно набраться уму-разуму. Сам пролетарский писатель Максим Горький писал о воспитательном значении этого новшества, введенного Советской властью.
– Ваша внучка там? – осторожно спросил Гатауллин.
– Только одна она, остальные отделались предупреждением. Их предупредили, – истерически закричала она, – а, когда я прихожу в училище они отходят от меня подальше, не здороваются и не отвечают на мои вопросы. За что? Я же даже внучки своей не пожалела для их блага!
– Внучку в лагеря, – как эхо повторил Хмуровицкий, – а вас совесть никогда не мучает?
– Какая совесть? – вновь закричала Ксения Серафимовна и ее руки затряслись от негодования, – я этими руками из своего именного оружия расстреливала в лагерях неперевоспитавшихся. Революция не знает пощады! Мы не имеем права быть слюнтяями, если хотим победить!
Она с гордым видом оглядела кухню и с удивлением обнаружила, что соседи отодвинулись от нее, как от прокаженной, а в глазах Тоси она увидела животный страх.
– Вы не согласны со мной? – звонко выкрикнула она, – возражайте! Я поняла – сейчас будет бой!
– Никакого боя не будет, – успокоила ее Софья Михайловна, – мы все с вами согласны.
Она вышла из кухни, а за ней потянулись остальные.Одна за другой гасли лампочки и вскоре включенной осталась только Костина. Ксения Серафимовна нацелила в него крючковатый палец и, гипнотизируя его пронзительным взглядом ввалившихся глаз, спросила:
– А ты, студент, почему не ушел? Или веришь в дело революции?
– Да у меня еще каша не доварилась, – смущенно признался Костя, – а в дело всемирной революции верю и жизнь за нее отдам.
– Правильные слова говоришь, – смягчилась старуха, – жизнь но сравнению с революционной идеей ничего не стоит.
– Я читал об этом, – сообщил Костя, – в романе Виктора Гюго "93 год".
– Иностраннные романы читаешь? – презрительно сжав губы, спросила она, – а говоришь, что делу революции предан. Вот, видишь, как я тебя поймала, студент!
– Так это роман о французской революции, о Робеспьере, Марате, Дантоне, – слабо защищался Костя, – и о бескомпромиссном революционере Симурдене, который тоже не пожалел своего родственника Говена и отправил его на эшафот.
– Молодец, – одобрила Ксения Серафимовна, – настоящий революционер. У тебя есть эта книга?
– Есть, – кивнул головой Костя, – библиотечная.
– Дай мне, я тебе завтра верну, а то совсем бессонница замучала.
Костя убежал в свою комнату и вскоре вернулся с книгой.
– Я ее газетой обернул, – сообщил он, – чтобы подольше сохранилась.
Она, не поблагодарив, взяла книгу и внимательно осмотрела ее.
– Это старая газета, – пояснил он, – я ее уже прочитал.
– Я смотрю: нет ли на ней портрета вождя мирового пролетариата товарища Сталина. А, то находятся негодяи, которые используют газеты для разных целей, не обращая на это внимания.
– Я так никогда не делаю, – слукавил Костя, – а если бы на этой книге и был бы портрет, то можно. Эта книга о великих революционерах, о которых сам Владимир Ильич Ленин писал.
– Знаю, – буркнула она, перелистывая страницы, – завтра верну, студент.
Она вышла из кухни, убавив огонь под кипящей кастрюлей, а следом, захватив кастрюльку с слегка подгоревшей кашей, вышел Костя.
Выстрел из комнаты Ксении Серафимовны прозвучал утром, когда жильцы собирались на работу. У дверей ее комнаты, не решаясь войти, столпились Софья Михайловна, Костя, Гатауллин и Хмуровицкий. Наконец, Софья Михайловна, преодалев страх, постучала и осторожно приоткрыла дверь. Из комнаты донесся кислый запах пороха. Ксения Серафимовна сидела на кровати в углу, опираясь спиной о стену и спинку. Ее платье было окровавлено, а около правой руки на сером рваном солдатском одеяле лежал Маузер, к рукоятке которого была прикреплена полированная медная пластинка.
– Бескомпромиссной революционерке К.С. Бессоновой, – прочитал Гатауллин.
– У нее такое выражение лица, будто она хочет сказать :"Я поняла – сейчас будет бой." – с дрожью в голосе сказал Хмуровицкий, – кстати, она какую-то книгу читала. Даже подчеркнула несколько строк. Ну-ка, студент, прочти, а то я без очков.
Костя, как во сне, поднял с пола книгу. Долго не мог сосредоточиться и наконец пробормотал: – Это – Гюго "93 год" о революционерах.
– Знаем, – успокоил его Хмуровицкий, – прочти-ка, что она там подчеркнула.
Костя проглатил комок, мешавший ему говорить и начал дрожащим голосом:"Все в каком-то иступлении кричали: "Помиловать! Помиловать!" Даже львы, услышав эти крики, дрогнули бы в ужасе, ибо страшна солдатская слеза. Палач остановился в нерешительности.
Тогда с вершины башни раздался властный голос, и все услышали зловещие слова, как бы тихо ни были они произнесены: – Пусть свершится закон" Так дальше не подчеркнуто. Ага, вот здесь."Говена положили на доску, прекрасную и гордую голову охватил позорный ошейник, палач осторожно приподнял на затылке волосы, затем нажал пружину, стальной треугольник пришел в движение и заскользил вниз, сначала медленно, потом быстрее, и все услышали непередаваемо мерзкий звук.
И в ту же минуту раздался другой звук. На удар секиры отозвался звук выстрела пистолета. Симурдэн выхватил один из двух пистолетов, заткнутых за пояс, и в то самое мгновение, когда голова Говена скатилась в корзину, Симрдэн выстрелил себе в сердце. Струя крови хлынула изо рта, он упал бездыханным". Костя замолчал. Наступила жуткая, звенящая тишина.
– Она поступила, как Симурдэн, – воскликнул Костя, – так поступают настоящие революционеры.
– Скорее всего ее совесть замучала, – пробурчал Хмуровицкий, – это кем надо быть, чтобы свою дочь расстрелять, а внучку отправить в лагеря!
– Тише, товарищи, тише, – замахала на них руками Софья Михайловна, – студент, положи-ка книжку на место и ничего здесь не трогайте. Я пойду сейчас позвоню куда следует.
Опустив головы, мужчины направились к выходу. Последней вышла Софья Михайловна, крепко затворив за собой дверь.
© Михаил Ханин (Michail Khanin)
Опубликовано с любезного разрешения автора
