Костя учился на дневном отделении Ленинградского политехнического института и поэтому не имел права работать, а обязан был существовать на свою крохотную стипендию. Он жил в огромной коммунальной квартире в маленькой комнатенке, похожей на большую собачью конуру, в которой всегда стоял полумрак, потому что оно выходило в глубокий колодец, образованный стенами домов. Время от времени кто-то из жителей дома выбрасывал туда какие-то вещи или же ветром срывало кульки с продуктами, стоявшими на дощечках, приделанных с наружной стороны окон. А поскольку выход из колодца не был предусмотрен, то в теплое время года со дна поднимался сладковатый помоечный смрад, из-за которого нельзя было открыть окно.
В этой комнате Костя с матерью жили еще до войны. Мать умерла во время блокады, не дожив несколько дней до ее прорыва, а он работал токарем на Кировском заводе и поэтому его не отправили в детдом и не лишили площади. Каким-то чудом он избежал мобилизации и теперь учился в институте. Почему-то никто в квартире не обращался к нему по имени. Все предпочитали звать его студентом.
После оплаты за квартиру и свет от крошечной стипендии оставалось так мало денег, что их не хватало даже на еду и Костя жил впроголодь.Он выглялел таким тощим и болезненным, что однажды квартоуполномоченная Софья Михайловна, критически посмотрев на него, сказала:
– Слушай, студент, ты ведь так до диплома не дотянешь. Блокада давно прорвана, а ты все еще, как дистрофик. Хочешь немного подработать?
– Конечно, – оживился Костя, – еще как хочу! Вы не смотрите, что я такой худой. я жилистый.
– Жилистый, – скептически хохотнула Софья Михайловна, – да, тебя, сосунок, соплей перешибешь. Но не об этом речь. Ты же сам знаешь, сколько жильцов в квартире – всех даже по фамилии не упомнишь.
Костя заискивающе улыбнулся и кивнул головой, с преданностью и надеждой глядя в насмешливые серые глаза квартоуполномоченной.
– Так вот, – продолжила она, – помешивая что-то вкуснопахнущее в большой алюминевой кастрюле, – когда готовишь еду приходится все время торчать на кухне, чтобы ее не украли или чего-нибудь в нее не подсыпали. Я правильно говорю, студент?
Всем своим дородным плотным телом она повернулась к Косте, схватила его за плечи и резко развернула к себе.
– Я не знаю, – смущенно пролепетал Костя, – я так не делаю.
Близость женского тела ошеломила его и он безвольно, как тряпичная кукла повис у нее на руках, навалившись своей впалой грудью на ее, выпирающую из теплого цветастого халата, и тяжело задышал,как загнанная лошадь.
– Ну ты и дохляк, – пренебрежительно скривив губы хмыкнула она, – тебя прижми чуть посильнее и заказывай гроб.
Она небрежно отстранила его от себя и повернулась к газовой плите. Парень молча стоял сзади, как провинившийся ученик, беспрерывно хлопал редкими ресницами и облизывал пересохшие губы.
– Ты, прямо, как после контузии, – захохотала Софья Михайловна, – бабы испугался. Кино, да и только. Не боись! Я тебе в матери гожусь. Сначала подкормить тебя надо, а потом посмотрим, на что ты сгодишься.
Она заговорщиски подмигнула и пухлой рукой потрепала его по щеке. У Кости никогда не было женщины и он все еще никак не мог оправиться от охватившего его волнения.
– Так, что я должен делать? – спросил он неожиданно охрипшим голосом, – я заранее согласен.
– Ты на что намекаешь? – хитро сощурившись спросила Софья Михайловна, – я, ведь, и обидется могу. Я ведь замужняя, а не какая – нибудь хухры-мухры. Понял? И глупости всякие из башки своей выбрось!
Она поднесла к его носу громадный, вкуснопахнущий кулак и слегка ткнула им Костю в губы. Он порывисто схватил его трясущимися руками и поцеловал.
– Ах, ты , дамский угодник, – засияла Софья Михайловна, – тебя этому в институте учат?
– Нет, – испуганно пролепетал Костя, – это я случайно, непроизвольно я. Очень ваша ручка пахнет вкусно.
– Да, да, – спохватилась Софья Михайловна, – совсем ты мне голову заморочил. Ты мне вот для чего нужен, студент. Когда я занята, то будешь за моими кастрюлями на кухне глядеть. Ну, чтоб не убежало, не выкипело. А если надо будет чего-нибудь помешать, то тоже руки не отвалятся.
– Конечно, конечно, – радостно закивал головой Костя, – с превеликим удовольствием. Я ведь могу и на кухне уроки учить, а заодно за вашими кастрюльками приглядывать.
– Какое ты за это вознаграждение хочешь?
– Бог с вами, Софья Михайловна! Какое там вознаграждение, – возмущенно замахал руками Костя, – мне оказать вам услугу в удовольствие.
– Ладно, – прервала она его словоизлияния, – тоже мне бессеребренник нашелся. Я тебе каждый раз что-нибудь из продуктов давать буду. Да и остальные соседи, кто захочет, чтобы ты на кухне дежурил, не обеднеют, если тебе картошину, немного макарон или хлеба дадут за это.
– Софья Михайловна, душечка, – со слезами на глазах воскликнул Костя, – вы мой ангел-спаситель. Всю жизнь за вас молиться буду.
– А, ты, случаем, не комсомолец? – спросила она с иронией.
– Комсомолец, – перепугался Костя, – а как же иначе, но я в церковь не собираюсь. Я просто буду думать о том, что вы самая лучшая в мире, как моя мама.
– Как мама... – задумчиво повторила Софья Михайловна и с сомнением покачала головой, – Ладно, студент, сиди и следи за кастюлями.
Она вышла из кухни в коридор и Костя услышал,как хлопнула дверь ее комнаты. Он глубоко вздохнул и резко выдыхнул, затем растер себе уши, словно приходя в себя после перепоя и только после этого сел на табурет и, не сводя глаз с ее кастрюль, с восторгом произнес: "Вот это женщина!" С этих пор жизнь Кости круто изменилась к лучшему. Большинство соседей с одобрением отнеслись к инициативе квартоуполномоченной и в меру своих возможностей расплачивались с ним, кто тарелкой вчерашнего супа, кто буханкой черствого хлеба, а кто и свежей сайкой, яйцом или овощами. От сытного питания Костя разбухал, как на дрожжах. У него появился животик. Он раздался в плечах, да и всем своим обликом стал похож на преуспевающего молодого человека.
Однако, не все расплачивались с Костей. Некоторые соседи считали, что раз он сидит на кухне, то при нем и так никто ничего не возьмет и плохого с их едой не сделает. Каждый раз, когда Костя дежурил на кухне, он ставил свою кастрюлю рядом с кастрюлями "пиратов". Так он называл тех соседей, которые не желали с ним расплачиваться. Стараясь, чтобы было не заметно, он отрезал от мяса, находившегося в их кастрюлях небольшие куски и варил себе бульон, который потом заправлял овощами или макаронами.
Однажды в кастрюлях соседей оказались совсем маленькие куски мяса. Костя давно уже заметил, что перед получкой или авансом многие не ели ни мяса, ни тем более колбасы. Он вынул из двух кастрюль мясо, отрезал по малюсенькому кусочку и бросил в свою кастрюлю, однако, этого ему показалось мало и тогда он вытащил из кастрюли повара Гатауллина огромную мозговую кость, вероятнее всего украденную им в столовой.
– Пусть сначала повариться в моей кастрюле, – решил он, – а потом переложу ее обратно. У меня будет хороший навар, да и толстяк не похудеет.
Он сел на табурет, раскрыл учебник и погрузился в чтение. Несмотря на свой громадный вес, Гатауллин появился внезапно, как приведение. На фронте он был в разведке и умел ходить так тихо, что под ним не скрипели даже давно прогнившие доски в коридоре. Толстяк на секунду задержался в дверях и принюхался.
– Крушишь гранит науки, студент? – одобрительно произнес он, – чему учишься? – Инженером буду, – еле сдерживая дрожь в голосе пробормотал Костя.
– Видишь, как в моей кастрюле бульон кипит? – тыкнул толстым пальцем в ее сторону Гатауллин, – что трудно было газ убавить?
Он подошел к плите, убавил огонь, поплевал на пальцы и поднял крышку. Вначале из-за хлынувшего вверх пара он ничего не смог разглядеть. Тогда он помахал крышкой, разгоняя пар и вдруг замер, как вкопанный. Потом, словно спохватившись, Гатауллин подозрительно посмотрел на Костю и сорвал крышку с его кастюли. От резкой боли швырнул ее на пол и затряс обожженной рукой. наконец он заглянул в Костину кастрюлю и сразу же все понял.
– Вор! – заорал он высоким визгливым голосом, – Я поймал вора. Засранец! Ты украл мою кость!
– Пожалуйста, – залепетал Костя, – не надо так, я вас умоляю. Давайте, поменяемся кастрюлями.
– Я человек честный! – повышая до предела голос вопил Гатауллин, – я из чужих кастрюль мясо не выуживаю! Я не на какие сговоры не пойду!
На его истерический крик начали сбегаться соседи.
– Я воровать не приучен! – продолжал бушевать Гатауллин, – если тебе доверили, то оправдай!
Соседи со скептическими усмешками слушали взволнованные крики Гатауллина и не вмешивались в ссору.
– Воровать он не приучен, – тихо прогундосил скрипач Хмуровицкий, – чья бы корова мычала.
Слова Хмуровицкого, хоть и сказанные очень тихо, подлили масло в огонь. Гатауллин, не чувствуя поддержки, уже собрался поменять свою кастрюлю с кипящей водой на Костину с бульоном, как вдруг заметил в ней кусочки мяса.
– А это откуда здесь взялось? – с новой энергией заорал он, – смотрите, люди добрые, он же и вас обворовал тоже!
Гатауллин резким движением сорвал висевшее на веревке старое, рваное вафельное полотенце, схватил Костину кастрюлю и направился к раковине.
– Ты зачем мое полотенце схватил? – закричала Тося, – ну-ка, вертай, его на место.
Гатауллин, не обращая внимание на ее слова, подошел к раковине и вывернул в нее содержимое кастрюли. Брызги жирного бульона разлетелись в разные стороны и несколько раскаленных капель попали ему на лицо и руки. В сердцах он швырнул кастрюлю на пол. Вокруг нее сразу же образовалось маслянистое пятно из остатков бульона.
– Вот, – торжественно произнес он, – полюбуйтесь, вот оно вещественное доказательство.
Помимо большой мозговой кости в раковине лежали два крохотных кусочка мяса.
– Пусть он объяснит трудящимся, где он это взял, – обращаясь к присутствующим произнес Гатауллин, – молчите? Так я вам скажу: из ваших кастрюль это мясо.
Хмуровицкий и Тося, словно по команде, бросились к своим кастрюлям и тут же обнаружили, в каких местах было отрезано мясо от их и без того маленьких кусочков.
– Ах, ты, паскуда! – истошно завопила Тося, – ты мою маленькую дочь обокрал, вырвал у нее кусок изо рта, сволочь!
Она готова была разрыдаться от злобы и ненависти. Хмуровицкий обстоятельно обследовал свой кусок и недоуменно покачал головой. С брезгливым выражением лица он посмотрел на Костю и произнес сквозь зубы: – Позорите честь Советской интеллегенции, молодой человек, надо бы об этом сообщить в ваш институт.
– Да, какой он человек? – распаляя самого себя снова завопил Гатауллин, – он буржуй недорезанный! Таких надо к стенке ставить!
И, неожиданно размахнувшись, он ударил скорчившегося на табурете Костю по шее. Тот кубарем скатился на пол, ударился лбом и, перевернувшись на бок, глухо застонал.
– Ишь, развалился! – заорала Тося, ее лицо от напряженного крика стало красным, а на шее вздулись жилы, – встань! Встань на колени, сукин сын! На колени перед народом!
Костя слабо зашевелился. Оглушенный ударом и всем происшедшим он с трудом поднялся и встал на колени. Парень молитвенно сложил руки и закрыл глаза, искренне раскаиваясь и надеясь, что теперь его оставят в покое.
– Ну, что? Раскаиваешься? – наседала на него Тося, – знаешь, как у нас в деревне таких учили?
– Нет, не знаю, – с жалкой, заискивающей улыбкой выдавил из себя Костя.
– А, вот так, – пояснила Тося и с размаха ударила его по уху, – вот так, – со смаком повторила она и ударила по другому.
Ошарашенный новыми ударами, он схватился за уши, а на глаза навернулись слезы. Он вдруг вспомнил невесть откуда появившуюся в голове фразу из рассказа Толстого "После бала." – Братцы! Помилосердствуйте, – произнес Костя хриплым голосом, – помилосердствуйте.
– Ишь ты! – возмутился Хмуровицкий, – классику он вспомнил, – только там провинившегося шпицрутенами били.
– Чем? – заинтересовалась Тося.
– Палками, – пояснил Хмуровицкий, – таким вот, примерно, образом.
Неожиданно повернувшись к Косте, он ударил его ногой, обутой в изящный туфель для концертных выступлений. На Костином лице сразу же появилось большое красное пятно. Оно на глазах начало наливаться синевой, а Костя снова свалился на пол и заорал во всю мощь своих откормленных легких: – Спасите! Люди добрые! Убивают!
На его крик в кухне появилась Софья Михайловна. Она сразу же оценила обстановку.
– Самосуд, – зловеще произнесла квартоуполномоченная, – в тюрьму захотели.
– Пусть не ворует, – стала оправдываться Тося, выуживая из раковины свой кусок мяса. Она обмыла его струей воды из-под крана и бросила довариваться в кастрюлю.
– Зачем ты такой хороший бульон в раковину вылил? – набросился Хмуровицкий на Гатауллина, вынимая двумя пальцами из раковины свой кусочек мяса, – лучше бы в наши кастрюли перелил, да и сам с пустой костью остался.
– Погорячился я, – угрюмо посожалел Гатауллин, – да, ладно. Поварю подольше, налью водички поменьше: чего-нибудь еще натянет.
Он взял кость и пошел к плите, бросил ее в кастрюлю, облизал пальцы, погрозил кулаком лежащему на полу Косте, подскользнулся на застывшем на полу жире, матерно выругался и вышел из кухни. Хмуровицкий осторожно опустил мясо в кастюлю, чтобы на него не полетели брызги и танцующей походкой направился к выходу. Софья Михайловна подошла к Косте и, когда он умоляюще протянул к ней руки, брезгливо отступила назад.
– Дурак ты, студент, – презрительно сощурив глаза произнесла она, – даже сявка не ворует там, где живет.
Костя стоял перед ней на коленях и всхлипывал.
– Дурак я, – страдальчески подтвердил он, – круглый дурак.
– Больше ты уже не будешь круглым, – хмыкнула Софья Михайловна с едва заметным сочувствием в голосе, – теперь тебя к кухне на пушечный выстрел не подпустят.
Она еще некоторое время с сомнением на лице рассматривала его, тяжело вздохнула и покачала головой.
– Нет, студент, нельзя с тобой никакого дела иметь, – наконец твердо произнесла она, – отмой полы от жира или вылижи языком, а то ведь теперь тебе мяса не придется есть, пока инженером не станешь.
Костя прижал руку к распухающему глазу, а вторую протянул к женщине. Вся его фигура выражала мольбу и раскаяние. Он готов был на все, что угодно, чтобы вымолить прощение, но Софья Михайловна, не обращая на него внимания, вышла из кухни и через некоторое время Костя услыхал, как захлопнулась дверь ее комнаты.
© Михаил Ханин (Michail Khanin)
Опубликовано с любезного разрешения автора
