Иван Макарович Хмуровицкий жил в небольшой комнате в коммунальной квартире на Лиговке, предоставленной ему по ходатайству филармонии после многолетних скитаний по общежитиям. В Ленинград он попал еще в детстве, когда специальная музыкальная комиссия, отправившаяся в глубинку России в поисках молодых национальных дарований, обнаружила в Чебоксарах маленького Ивана и направила его в интернат для музыкально одареных детей в надежде на то, что после окончания он вернется в родную Мордовию, чтобы поднимать там музыкальную культуру.
В интернате Ивана научили играть на скрипке. Он обладал прекрасным музыкальным слухом и фанатическим желанием добиться успеха. Он был талантлив и хотел продолжить обучение в консерватории, но начавшаяся война спутала все планы и Ивана Хмуровицкого, как и всх мужчин его возраста отправили на фронт. Его записали в концертную бригаду, но он отказался и всю войну провоевал в артиллерии. Почти все его товарищи были ранены или убиты, а он прошагал через всю Европу без единой царапины и был демобилизован в Ленинград по месту его призыва в армию.
В это время уже возраждались оркестры и, хотя он в значительной мере потерял игровой навык, его сразу же приняли в оркестр скрипачом. Директор оркестра, послушав его неуверенную игру, дружески хлопнул Ивана по плечу и сказал: "Сойдет, солдат. Видно, что ты когда-то подавал надежды. Ты мужик настырный, порепетируешь – все восстановится." Он оказался прав. Постепенно пальцы Ивана вновь приобрели пластичность и он быстро добился значительных успехов, но вместе с тем ему стало ясно, что уже никогда не стать ему первой скрипкой в оркестре, а тем более солирующим артистом. Это неприятное открытие больно ударило по самолюбию. Он хотел было поступить в консерваторию, но ежедневные репетиции, концерты и частые гастроли оркестра полностью исключили такую возможность.
Кочевой образ жизни и отсутствие постоянного жилья, часто меняющиеся подруги и почти ежедневные выпивки со временем превратили его в убежденного холостяка и алкоголика. В коллективе его любили за доброту, доверчивость и бесшабашность. Он никому не мог отказать и безропотно отдалживал деньги всем, кто просил его об этом, заранее зная, что некоторые коллеги ему их обратно не вернут. Как-то, выпивая вместе с директором оркестра – бывшим фронтовиком и большим любителем заложить за воротник, что очень сближало его с Иваном, он пожаловался:
– Ты знаешь, Валерий Львович, мне уже оркестр должен столько, что наверное на машину бы хватило.
– Что же ты деньги назад не требуешь? – удивился директор, – хочешь я из этих чертовых лабухов все вытряхну?
– А вдруг они отдали, а я забыл, – усомнился Хмуровицкий, – да и дети у них, а у меня семьи нету. Выходит, что им-то деньги нужнее.
– Ну, смотри, тебе виднее, – соглашался с ним Валерий Львович, – ты бы, Иван, хотя бы во время спектаклей не пил, а то уже парторг на тебя косо поглядывает.
– Так я что? Я могу и не пить, – добродушно соглашался Хмуровицкий, – мне для куража всего лишь одна стопочка нужна.
– После работы, Иван, пей хоть десять литров, но во время концерта ни-ни. Поклянись, что больше не будешь.
– Клянусь! – торжественно выкрикнул Хмуровицкий и даже вздернул вверх руку.
– Ладно, верю, – пьяным голосом закончил разговор директор, – пора по домам, завтра в двеннадцать репетиция. Чтоб был, как стеклышко.
– Обижаешь, Львович! – бредя, как лунатик, следом за Валерием Львовичем бормотал Иван, – с утра даже лошади не пьют.
Однако, на репетицию он пришел навеселе.
– Мы же договорились, – возмутился директор, – ты же поклялся, Иван!
– Так я же был пьяным, – оправдывался Хмуровицкий, – мало ли что наболтаешь спьяну.
– Не понимаешь ты по-человечески, – рассердился Валерий Львович, – тогда я заставлю тебя хотя бы во время концерта трезвым быть!
Перед началом концерта директор подошел к Хмуровицкому, похлопал его по карманам и вытащил из внутреннего кармана педжака плоскую фляжку. Иван хотел было выхватить ее, но Валерий Львович строго посмотрел на него и рявкнул милицейским голосом: – Руки! – Лицо Хмуровицкого исказилось неподдельным страхом и он вытянул руки по швам, словно стоял в строю перед генералом.
– Как же тебя наказать? – бормотал директор, – за шиворот вылить что ли?
– Побойся бога, Львович, – урезонил его Иван, – разве можно такое добро за шиворот? Коллектив не только тебя не поймет, но и осудит.
– За то, что тебе за шиворот налил? – презрительно усмехнулся Валерий Львович.
– Нет, за то, что водку вылил.
– Тут ты, пожалуй, прав, – согласился с ним директор, – ладно, водка конфискована. После концерта каждому по глотку достанется.
– Иван, – хихикнул сидевший рядом с ним альтист, – ты каждый день приноси с собой по бутылке, а надоест коллектив поить – может и пить перестанешь. Ты, хоть и заслуженнный человек, но , если у Львовича терпение лопнет – вышибет он тебя из оркестра к чертовой матери и не посмотрит, что ты тоже фронтовик. Уже тридцать лет прошло, как война кончилась. В наш оркестр с консерваторским образованием в очередь стоят.
– Да я чего? – оправдывался Хмуровицкий, – могу и не пить. Ну, забрал он фляжку. Что я концерт без нее не сыграю?
По окончании концерта приятно возбужденные оркестранты по очереди прикладывались к фляжке и, когда очередь дошла до Ивана, в ней уже не было не капли водки.
– Спасибо хоть фляжку вернули, – добродушно рассмеялся он, – первый раз домой трезвым возвращаюсь.
– Я теперь тебя каждый раз перед концертом шманать буду, – пообещал директор, – глядишь и пить перестанешь.
Валерий Львович слово сдержал. Каждый раз задолго до начала концерта обыскивал Ивана, а тот стоял перед ним, как военнопленый, с поднятыми вверх руками и загадочно улыбался.
– Ты последи за ним, – приказывал он кому-нибудь из оркестрантов, – а то уж очень у него сегодня рожа хитрющая.
Но скрипач несколько спектаклей был совершенно трезвый.
– Железная воля, – восхищались оркестранты, не обнаружив у него бутылку после очередного обыска, превратившегося в ежевечернее развлечение перед спектаклем. Однако, после одного концерта Хмуровицкий едва оторвавшись от стула с трудом засунул скрипку в футляр и, пошатываясь, побрел за кулисы.
– Я же проверял его, – обескураженно всплеснул руками директор оркестра.
– Вроде он никуда не отлучался, – пожал плечами альтист, – всю дорогу был рядом, а назюзюкался так, будто один пол-банки скушал.
Проверка перед следующим концертом напоминала азартную игру "Найди и забери." Помимо директора оркестранты тоже общупывали и обхлопывали Хмуровицкого в надежде обнаружить желанную фляжку, чтобы после работы приложиться к ней по очереди. Но ко всеобщему разочарованию ничего они обнаружить не смогли. Однако, к концу спектакля он был в таком состоянии, что не смог доиграть до конца свою партию.
– Так он же во время спектакля напивается, – догадался директор, – у него тайник где-то рядом.
Новая игра, названная Валерием Львовичем "Иванов источник", заключалась в том, что тот, кто обнаружит тайник Хмуровицкого, может выпить из этой бутылки три глотка, а остальные только по одному. Вскоре альтист обратил внимание на то, что во время антракта, когда все покидали оркестровую яму, Иван продолжал сидеть на своем месте и время от времени расправлял занавес, край которого вплотную подъезжал к нему во время антракта.
– Чего ты с этим занавесом без конца возишься? – удивился альтист, – дался он тебе.
Музыкант встал, не спеша подошел к притихшему Ивану, слегка отодвинул край массивного бархатного занавеса и обомлел. С внутренней стороны к ней был пришит карман, в котором на уровне лица сидящего скрипача находилась открытая заветная фляга, поставленная туда задолго до начала спектакля. Не вызывая подозрений, сидя на своем рабочем месте Хмуровицкий во время антракта выпивал содержимое фляжки, ничем не закусывая.
– Голь на выдумки хитра, – восхитился альтист, принюхиваясь к Ивану, – я смотрю – ты хорошо уже тяпнул.
– Не предавай меня, – взмолился Хмуровицкий, – я с тобой поделюсь.
– Если меня Валера поймает, – отмахнулся от него альтист, – я завтра уже по статье на улице буду. Это он с тобой за старые заслуги валандается. С огнем играешь, Ваня. А я хочу тебя спасти.
Он вынул фляжку и, преодалев желание отхлебнуть из нее, пошел в буфет, где передал ее директору оркестра. После спектакля Валерий Львович подозвал к себе Хмуровицкого и сказал:
– Значит так, Иван Макарович! Я вижу, что ты никак не хочешь угомониться.
– Так я что, – забормотал Хмуровицкий с тоской в голосе, – так уж получилось. Хочешь выгнать меня с работы? Так ведь пропаду я.
– Нет, не хочу, – тяжело вздохнул директор, – но и мириться с твоим пьянством в рабочее время тоже не собираюсь. На бумагу – пиши.
– Что писать? – испугался Иван.
– Завещание пиши, – усмехнулся Валерий Львович.
– Завещание? Так мне и завещать-то нечего, – грустно сообщил Хмуровицкий.
– Знаю. Единственнная твоя ценнность – это фляга, – криво усмехнулся директор, – заявление пиши. Прошу отправить меня на творческую пенсию У тебя вместе с армией стажа хватает. Только дату не ставь.
– Почему? – искренне удивился скрипач.
– Потому что я сам ее поставлю, как только ты опять нажрешься..
– Это вроде Домоклова меча получается, – проявил свою эрудицию Иван.
– Это получается, что ты сам себе смертный приговор подпишешь, – хмуро ответил директор. Он забрал заявление, сложил его вчетверо и положил во внутренний карман педжака, – береги себя, Иван! А теперь и по глотку можно.
Они выпили, мирно рапрощались и разошлись по домам. Несколько дней Иван крепился, но после одного из концертов подошел к директору и сказал:
– Дай-ка мое заявление, Львович.
– С какой это стати? – насторожился Валерий Львович, инстиктивно прижимая руку к карману.
– Дату поставлю. Не в моготу мне. Может, если бы я это чертово заявление не написал, то я бы крепился, а вот так не могу.
– Отговорки все это, – буркнул директор, доставая из кармана заявление и протягивая его Хмуровицкому. Тот поставил в нем дату и вернул обратно.
– Не поминай лихом, Львович, – улыбнулся Иван, – поживу хоть немного на пенсии в свое удовольствие.
– А у тебя родственники есть? – поинтересовался директор.
– Сестра родная в Чебоксарах живет, иногда переписываемся.
– Может есть смысл к ней перебраться? – предложил Валерий Львович, – в семье все-таки лучше, чем бобылем вековать.
– Да ладно, Львович. Не бери в голову. Не пропаду я.
Однако, слова директора о семье запали Ивану в душу и он написал сестре о том, что можно было бы обменять ее трехкомнатную малогаборитную квартиру и его комнату в Ленинграде на хорошую четырехкомнатную в Чебоксарах. Сестра с радостью приняла предложение брата и втечение месяца нашла подходящий вариант.
– Что же ты такой заброшенный да неухоженный, – жалела она Ивана, приехав в Ленинград, – надо твою комнату чуток подремонтировать, а то как бы этот обмен не сорвался, – обеспокоилась она. Они вдвоем побелили потолок, поклеили новые самые дешевые обои с розовыми цветочками, помыли стекла на окнах и выскребли до белезны полы.
– Смотри-ка, комнатка какая светлая да хорошая стала, – радовалась сестра, – любо-дорого посмотреть. Сама бы жила да вот решили тебя, Иван в семью взять. Нечего тебе тут одному мучиться. Мебель твоя совсем худая, – с сожалением в голосе продолжила она, – никто такую не купит и тащить ее за тридевять земель резона нет. Так что забирай свое барахло и поехали.
Хмуровицкий уложил белье и концертный костюм в чемодан, взял скрипку, засунул фляжку в карман старенького ратинового пальто, вышел с сестрой из комнаты, закрыл дверь на ключ и передал его ей.
– Дай-ка паспорт, попросила она и раскрыла на нужной странице, – да все правильно: выписан, – подтвердила сестра и вернула ему документ. Заметив, что он приложился к фляжке, дотронулась до его рукава и сказала с осуждением: – Часто к бутылке прикладываешься, Ванечка! Не к добру это. Так и умереть не долго.
– А кому я нужен? – бесшабашно ответил он, – умру – так вся квартира тебе достанется.
Она пристально посмотрела ему в лицо и покачала головой.
– Живи, некому ты не мешаешь, – сварливо сказала сестра, – а умрешь, так хоть кому похоронить да поплакать найдется.
Он улыбнулся ей светлой, радостной улыбкой и снова приложился к фляжке.
В Чебоксарах его прописали к сестре. Она выделила ему отдельную комнатку, обставленную самой необходимой мебелью. В первое время его приглашали к общему столу и сестра ухаживала за ним, но вскоре всем надоели его систематические затяжные запои и она стала приносить ему еду в комнату, чтобы его вид не раздражал детей и мужа. Получив пенсию, Иван купил ящик, приволок его домой и поставил возле дивана.
– Вот теперь я как в раю, – весело приветствовал он сестру, – теперь могу с дивана вообще не слезать.
Сестра ничего ему не ответила, но стала внимательно следить за тем, как опустошается ящик и немедленно заменяла пустые бутылки целыми.
Через три месяца после отъезда Хмуровицкого в Чебоксары оркестр, в котором он служил должен был дать там гастрольный концерт. Скрипач, принятый вместо Ивана попал в больницу и срочную замену ему не смогли найти.
– Не беда, – успокоил альтист директора, – там же Иван теперь проживает. Я и адрес его знаю. Пусть немного поработает, ему лишние деньги не помешают. В семье ведь живет.
– И то правилььно, – обрадовался Валерий Львович, – скрипач он не плохой. Жаль только, что пил по-черному.
В день приезда директор и альтист сразу же отправились к Хмуровицкому, чтобы договориться с ним о работе. Дверь открыла его сестра. Она с неприязнью посмотрела на двух незнакомых мужчин и спросила неприятным резким голосом: – Что нужно?
– Мы к Ивану Макаровичу, – вежливо объяснил Валерий Львович, – мы с ним в одном оркестре работали.
– Так вы из Ленинграда, – догадалась она.
– Из Ленинграда, – подтвердил альтист, – это наш директор – друг Ивана Макаровича. Мы здесь на гастролях. Хотели бы, чтобы Иван Макарыч поиграл на скрипке.
– Не сможет больше Ванечка играть на скрипке, – вдруг заголосила женщина, – умер он! Три дня тому назад представился.
– Где он сейчас? – глухо спросил Валерий Львович.
– Так где быть мертвому? На кладбище, вестимо. Вы проходите. Может по стопочке за упокой души Ванечки?
Мужчины, опустив головы, вошли в квартиру и молча топтались в прихожей.
– Можно в его комнату войти? – спросил директор.
– Конечно можно, – ответила сестра, суетливо открывая дверь комнаты, – вот здесь он спал, здесь и умер.
На диване лежал скрипичный футляр, а на полу стоял деревянный ящик с фанерными перегородками, наполовину заполненный бутылками с водкой. Валерий Львович переглянулся с альтистом и криво усмехнулся.
– Я смотрю вы водки для него не жалели, – с намеком произнес он.
– Да, – не поняв намека, простодушно отозвалась сестра, – я его не ограничивала. Сколько хотел – столько и пил. Говорил:"живу, как в раю." Может купите его скрипку? У нас в доме музыкантов нету. Что она здесь зря без дела валяется.
– Сколько вы за нее хотите? – без особого интереса спросил альтист.
– Я ему на свои деньги три ящика водки купила, пока он не умер, – вкрадчиво сказала сестра, – мне чужего не надо. Мне бы хоть свои вернуть. – Она перекрестилась и выжидательно посмотрела в хмурые лица мужчин.
© Михаил Ханин (Michail Khanin)
Опубликовано с любезного разрешения автора
