Семилетний Яшка вышел на кухню огромной коммунальной квартиры, на которой вдоль стен были установленны четыре газовые плиты, а между ними находилось бесчисленное множество кухонных столиков, этажерек и полок.Он подошел к своему столику, снял замочек, выдвинул ящик и достал оттуда огромный кухонный нож. В школе задали нарисовать кремль со звездой на шпиле, но у него сломался карандаш и рисовать было нечем. Яшка попросил отца помочь ему, но тот лишь буркнул: – Сам учись! Что я тебе всю жизнь каркндаши затачивать буду? Мальчишка не рискнул возражать и, вооружившись ножем, начал чиркать им по кончику карандаша.
Дерево крошилось, грифель ломался, Яшка сердился, но продолжал старательно ширкать ножем.
За этим занятием и застал его Гатауллин, высокий толстый мужчина с огромным животом. Все в квартире знали, что он работает поваром в столовой и за глаза говорили, что его полнота не от болезни, а от воровства, но никто не рисковал сказать ему это в лицо. Гатауллин жил один. Во время бомбежки у него погибли жена и сын и он иногда, находясь в нетрезвом состоянии, давал детям, жившим в этой квартире, кусочки сахара.
– Наверное, наворовал столько, что и девать уже некуда, – комментировала его поступок квартоуполномоченная Софья Михайловна, но ему вседа говорила со слащавой улыбкой: – Молодец, товарищ Гатауллин. Сахар на мозг влияет. Благодаря вам вырастет умное поколение.
Гатауллин хмуро хмыкал в ответ, но в разговоры с ней не вступал. В этот раз он вышел на кухню, чтобы напиться холодной воды из-под крана, как раз в то время, когда Яшка возился с карандашом
– Ты что делаешь? – удивился он, увидев Яшку с огромным ножем в руках, – котлеты собрался делать?
– Какие котлеты? – пожал плечами мальчик. Он еще яростней начал орудовать ножем, – видите, карандаш затачиваю, а он все ломается и ломается.
– Дай-ка, сюда, – сказал Гатауллин. Он забрал у Яшки нож и изувеченный огрызок карандаша, попытался его заточить, раздраженно сплюнул на пол и растер плевок ногой.
– Тут уже и затачивать нечего. Понимаешь? Карандаш нельзя на пол ронять потому,что грифель в нем ломается, а потом хоть затачивай, хоть нет – толку все равно не будет.
Он еще несколько раз для убедительности чиркнул ножем по огрызку и, когда еще один кусочек грифеля снова упал на пол, подобрал с пола крупные кусочки стружки в свою огромную ладонь и выбросил их вместе с огрызком в окно.
– Что вы наделали? – испугался Яшка, как же я теперь кремль со звездой нарисую? Мне учительница двойку поставит, а отец пороть будет.
– Пороть, говоришь, будет? – заинтересовался Гатауллин, – это правильно. Только так дурь из башки и вышибают. Знаешь, сколько меня колотили?
– Нет, не знаю, – простодушно признался Яшка.
– Всю жизнь, – пояснил Гатауллин.
– И сейчас? – не поверил Яшка.
– Еще как, – подтвердил Гатауллин и пьяно помотал головой, – еще как, – зло повторил он, – Ну, ладно, идем ко мне, я тебе другой карандаш дам, чтобы тебя хоть за это не лупили.
– Правда? – просиял Яшка, – а у вас есть лишний?
– Ничего лишнего не бывает, – рассудительно сказал Гатауллин, – просто хочу тебя выручить, как своего друга.
Они вышли из кухни и пошли вдвоем по коридору. Гатауллин слегка пошатывался и обнял мальчика за плечи.
– Нож положи на место, – встрепенулся он вдруг, – а то за нож тебя до смерти изобьют. Положи и приходи ко мне. Моя дверь третья от кухни. Считать-то умеешь?
– Умею, – радостно сообщил Яшка, – нас в школе учат.
Он схватил нож, бросился в кухню. швырнул его в ящик и помчался обратно в коридор, но, вовремя спохватившись, вернулся назад, защелкнул замочек на ящике, потом сосчитал в коридоре двери, тыкая в каждую пальцем, чтобы не ошибиться, и постучал в третью.
– Заходи, – раздался пьяный голос Гатауллина, – заходи, не заперто.
Яшка открыл дверь и робко вошел в комнату. Она была обставлена, как и большинство комнат в коммунальных квартирах: справа стояла высокая никелерованная кровать, у окна притулился обеденный стол, покрытый выцветшими газетами, а левую стену загораживал громадный старинный покосившийся шкаф с резьбой по дереву. На столе стояла наполовину опорожненная бутылка водки и стопка зеленого цвета.
– Мы стаканами не пьем, – пояснил Гатауллин Яшке, – может и тебе налить за компанию.
– Что вы? – испугался Яшка, – мне никак нельзя. Отец меня тогда вообще убьет.
– Это точно, – согласился Гатауллин, – тебе еще рановато. У тебя все еще впереди. А ты зачем ко мне пожаловал?
– Так, ведь, вы мне карандаш обещали, – растерялся Яшка и у него на глазах выступили слезы.
– Конечно, – вспомнил Гатауллин, – я же тебе карандаш обещал, чтобы ты кремль со звездой рисовал. Сейчас, друг Яшка! Раз обещал – слово держи!
Он с трудом встал из-за стола, несколько раз оценивающе взглянул на мальчика, пошатываясь сделал два шага к шкафу, открыл правую дверцу и вынул небольшую картину, написанную маслом. Затем взял карандаш из стеклянной баночки из-под варенья, стоявшей в шкафу на полочке и протянул его Яшке.
– Сам, заточи, дружок. Ты уже специалист, а лучше батю попроси. Сын есть сын. Сына надо учить и помогать ему надо. Хочешь быть моим сыном?
Яшка крутил в руках карандаш и растерянно хлопал ресницами.
– Значит не хочешь, – подвел итог Гатауллин, – ну и черт с тобой, пусть тебя твой отец дальше лупит.
– А, что это у вас за картинка? – робко спросил Яшка, не обращая внимания на пьяный бред Гатауллина.
– Это не картинка, – важно произнес Гатауллин, – а картина, писана маслом на картоне. До войны, чтоб ты знал, был я художником и картины мои выставлялись.
– Так вы рисовать умеете? – изумился Яшка.
– Ты, что слепой, что ли? – рассердился Гатауллин, – во, бестолковый!.Сам не видишь, что ли?
– Вижу, – подтвердил Яшка, – это солдаты.
– Не солдаты, а войска.Русские сражаются с татарскими. Это, – он ткнул жирным пальцем в картину, – русские, а это татары.
– Красиво нарисованно, – с чувством произнес мальчуган, – наши победят. Правда, ведь?
– Почему это?
– Потому что наши всегда побеждают, – уверенно заявил Яшка.
– А кто это ваши? – с усмешкой спросил Гатауллин.
– Русские, конечно, не немцы же!
– Ваши, – лукаво погрозил ему пальцем Гатауллин, – это евреи. Ты-то хоть знаешь, кто ты?
– Русский я, – испуганно ответил мальчик, – а, разве, бывают какие-нибудь другие? Вы же тоже русский?
– Нет, – внушительно произнес Гатауллин, – я татарин, а ты – еврей. А где татарин пройдет, там еврею делать нечего. Понял? Вот и получается, что друзьями мы с тобой быть не можем, а только товарищами по несчастью.
Яшка озадаченно смотрел на Гатауллина, не понимая его пьяных разглогольствований. Он еще немного постоял и, видя, что на него больше не обращают внимания, неуверенно направился к двери. Ему почему-то хотелось возвратить карандаш Гатауллину, бросить его на пол, но он знал, что другого ему взять неоткуда.
– Спасибо за карандаш, – плачущим голосом прмямлил он, – может, татарин – это плохо, а я – русский.
Гатауллин усмехнулся, но ничего ему не ответил, Яшка выскользнул из комнаты, прикрыл за собой дверь и пошел к себе.
– Где ты шлялся? – безразличным голосом спросил отец.
– У толстого повара был, – ответил Яшка, – он мне карандаш подарил и картину показал.Он сам ее нарисовал
– Какую картину? – повернул к нему голову отец, – он, что художник, что ли?
– Ну, да. – подтвердил мальчик, – он про нее сказал,что где татарин пройдет – там еврею депать нечего.
– Зачем он тебе сказал это? – насторожился отец, – совсем от пьянства рехнулся. А, что он еще тебе наболтал?
– Сказал, что я еврей
– Так и сказал? – нахмурился отец.
– Так и сказал, – с испугом подтвердил Яшка, – А,что – это плохо? Мы, ведь, русские, правда, пап?
Отец, ничего не ответив, сунул ногу в протез, быстро пристегнул ремни и выскочил в коридор. Он решительно постучал в дверь Гатауллина и открыл ее не дожидаясь приглашения.Гатауллин сидел за столом, положив голову на руки. Перед ним стояла почти допитая бутылка водки. Он поднял голову, долго вглядывался в лицо вошедшего, а затем, словно опомнившись, закричал: – Аркадий, друг, заходи, давай я тебя угощу, только ты один здесь человек.
Он попытался встать, но у него подкосились ноги и он снова грузно опустился на стул.
– Ты – пьяная татарская рожа, – с тенью превосходства сказал Аркадий, – если бы ты был трезвым – я бы тебе сейчас набил морду.
– И пьяная, и татарская, – добродушно подтвердил Гатауллин. Он налил в стопку водку и протянул ее Аркадию.
– Что нам с тобой делить, Аркадий? Когда мой отец работал дворником в этом доме – у нас на первом этаже была отдельная квартира, а теперь...
Гатауллин заплакал пьяными слезами, руки у него задрожали и он выпил из стопки, расплескивая водку на пол.
– А,что теперь? – повторил он и обвел комнату мутным взглядом, – ты воевал, Аркадий, и я тоже воевал и, что мы имеем? Ты же видел, как люди за границей живут! Не нам чета.
– Тише ты, – замахал на него руками Аркадий, – заткнись, ляг, проспись завтра поговорим, если захочешь.
Он помог Гатауллину подняться, дотащил до кровати обмякшее тело, с трудом запихнул его под одеяло и, выключив свет, тихонько вышел из комнаты.
© Михаил Ханин (Michail Khanin)
Опубликовано с любезного разрешения автора
