Семилетний Фимка, как и большинство жителей послевоенного Ленинграда, жил со своими родителями в малюсенькой комнатке, одной из многих, налепленных в огромной коммунальной квартире, единственной живностью в которой были клопы. Фимкина мать вела с ними самую настоящую войну, но они были непобедимы и не только не погибали от керосина, которым она смазывала заднюю сторону рамок с фотографиями родственников, а наоборот еще активнее размножались, особенно, когда она использовала для мытья полов отвратительно пахнущее, темное как деготь, хозяйственное мыло.
Фимка спал так крепко, что никогда не просыпался от укусов насекомых, но утром у него всегда были сильно расчесанные руки и исцарапанное лицо. Но Фимку это совсем не заботило и, поев серых, похожих на червяков макарон, посыпанных сверху сахарным песком, он бежал во двор поиграть с мальчишками.
Однажды сын дворничихи Тимошка ткнул Фимку пальцем в грудь и сказал:
– Мы не берем тебя играть в казаки-разбойники!
– Почему это? – искренне удивился мальчик.
– Потому что все евреи грязные, – авторитетно пояснил Тимошка, – и еще они так пахнут, что к ним все клопы лезут.
– Так у тебя тоже все руки искусаны, – сердито сказал Фимка, убирая на всякий случай свои за спину.
– Русская кровь – это совсем другое дело, – нисколько не смутившись парировал Фимкин выпад Тимошка и внушительно поднял вверх указательный палец, – тебе этого не понять. Мама сказала, что ты еврей, а все евреи во время войны отсиживались в тылу. Так, что иди отсюда, мы с тобой не играем.
Он с видом явного превосходства оглянулся на мальчишек, молча ожидавших, чем закончится эта перепалка.
– Сам ты еврей, – сорвавшись на визг, завопил Фимка, – твой отец в тюрьме сидит, а мой папа был на войне. У него ордена и медали. Понял? Дурак! Не хочу с тобой играть!
Выпалив все это одним духом, он помчался домой и, быстро пробежав по длиннющему, темному как ущелье коридору, тихонько приоткрыл дверь комнаты и неуверенно переступил порог. Его мать сидела на диване и занималась штопкой уже неоднократно штопанных носков, а отец растирал раненную на фронте ногу и читал газету. Фимка молча сел на единственный стул. притулившийся у стола и стал лениво перекатывать с места на место карандаш, валявшийся на столе.
– Ты чего загрустил, сын? – вдруг неожиданно спросил отец, оторвавшись от газеты, – или натворил чего-нибудь?
– Так, – уныло опустив голову почти шепотом пробурчал Фимка, – что такое евреи?
Фимкина мать вздрогнула от неожиданности и внимательно посмотрела на мужа.
– Начинается, – с раздражением произнесла она, – кто тебе сказал эту глупость?
– Тимошка, – буркнул сын, – он сказал, что мы все грязные евреи.
– Дворничихин сын, – вспылила Фимкина мать, – сопля поганая, тоже из себя человека корчит дерьмо собачье!
– Подожди, Фира, – остановил ее словоизлияния отец, – рано или поздно он все равно должен был столкнуться с этим. Просто надо было его подготовить раньше. Да, Фима, мы все евреи.
– И бабушка? – с ужасом в голосе проговорил Фимка, обожавший свою бабушку.
– Конечно, – спокойно подтвердил отец, – бабушка и дедушка, я, мама и ты.
– Это плохо? – с отчаяньем произнес мальчик, – что это значит?
– Ничего это не значит, – успокоила его мать, не отрываясь от штопки, – просто есть такая национальность евреи, русские, белорусы или грузины, например.
– В нашей стране все национальности равны, – бодрым и фальшивым голосом вставил отец, – так что в СССР национальность никакого значения не имеет.
– Уж для ребенка во всяком случае, – добавила мать и грустно усмехнулась под неодобрительным взглядом мужа.
– Так что, сынок, не переживай, иди во двор, погуляй перед сном. Главное, чтобы человек был добрым и порядочным, а все остальное просто ерунда.
Фимка радостно схватил маленький резиновый мячик, в который обычно играли в "лапту" или в "штандар" и выбежал во двор. Он еще не успел предложить ребятам во что-нибудь сыграть, как Тимошка, увидев у него мяч, радостно заорал:
– Фимка, не будь евреем! Дай мячик поиграть!
– Не дам! – разозлился Фимка, – евреи такая же национальность, как все. В нашей стране все равны. Понял? И не корчь из себя человека, – вспомнил он слова матери.
– А кто же я? Собака что ли? – оторопел Тимошка, – Это правда – все национальности равны, но кроме евреев, – усмехнувшись добавил он, – так мама сказала.
– Почему это? – попытался защищаться Фимка.
– Потому что все евреи грязные и жадные, – перешел в наступление Тимошка, – Вот ты, например, нам мячик не даешь. Значит ты и есть самый настоящий еврей.
– Да, подавись ты этим мячиком, – сквозь слезы закричал Фимка. – Он с ненавистью швырнул мячик в лицо Тимошке и побежал домой.
– Гражданин, вы последний? – услышал он надтреснутый высокий старческий голос.
Ефим вздрогнул от неожиданности и растерянно оглянулся. Пожилая женщина в потертой кроликовой шубке и летней шляпке дергала его за рукав.
– Я схожу в ателье за фотографиями, – продолжала объяснять она, – вы только скажите, что я за вами.
Ефим непонимающе захлопал глазами и вдруг вспомнил, что он стоит в очереди на обмен паспорта. Того самого, в котором, наконец, не будет национальности.
– Вы бы лучше подождали последнего, – посоветовал он.
– Нет, не успею я, – покачала головой старушка, – я бегом. Одна нога здесь,, другая там. Очередь медленно идет. Эта зараза не может сразу объяснить как заполнять карточку – вот и переписывают по десять раз. Да каждый раз вновь надо в очередь вставать.
– Мне-то что, – пожал плечами Ефим, – идите, ради Бога. Конечно, я скажу, что вы за мной.
Старушка прытко помчалась к выходу, а он вновь погрузился в воспоминания. Ему вспомнилось, как жестоко они дрались с Тимошкой. Фимка, хоть и был меньше ростом, но занимался боксом и не в чем не уступал здоровенному верзиле. Мальчишки в классе относились к нему с уважением. Дрались они всегда по правилам. Ниже пояса не бить. Ну, и, конечно, до первой крови.
Но, когда по радио и в прессе заговорили о деле врачей – вредителей Фимкин отец, обычно поощрявший его воинственный дух, посадил сына против себя и, не глядя ему в глаза, сказал тихо и внушительно:
– Я умоляю тебя, Фимочка, пожалуйста, не с кем больше не дерись. Отступись, черт с ними со всеми. Маму уже с работы уволили, да и я на волоске вишу.
– Ради Бога, Фимочка, – со слезами в голосе добавила мать, – сошлют нас всех куда Макар телят не гонял.
– За что? – звенящим от возмущения голосом выкрикнул Фимка, – что мы им такого сделали?
– Это и я хотел бы знать, – полуобняв сына, пробормотал отец. – всю жизнь ишачу, как проклятый, всю войну прошел, дважды был ранен и вот тебе награда.
– А ты Сталину напиши, – посоветовал Фимка и с надеждой посмотрел на открытку с портретом вождя, стоявшую в картонной рамке на этажерке.
– Ладно, – криво усмехнулся отец, – только ты меня уж, пожалуйста, не подведи.
Фимка молча кивнул головой и раскрыл учебник по истории.. На следующий день на перемене между уроками Тимошка схватил Фимку за плечи, повалил его на парту и с криком: – Вы, гады, хотели убить нашего Сталина, – стал его душить. Фимка мог одним ударом кулака разбить ненавистную Тимошкину рожу, но, вспомнив наставления отца, лишь пыхтел и слабо сопротивлялся, пытаясь разжать лежавшие на горле руки. Мальчишки, стоявшие рядом, напряженно молчали и не вмешивались. В это время громко хлопнула дверь и все бросились к своим партам. Учитель истории сразу же оценил обстановку и невесело усмехнулся.
– Суд Линча решили устроить? – строго спросил он.
– А они хотели нашего Сталина... – начал Тимошка.
– Партия тебе давала указания устраивать самосуд? – продолжал допрашивать историк.
– Не знаю, – упал духом Тимошка.
– Не знаешь, – жестко сказал историк, – не хулигань, а жди распоряжений.
– Мама сказала, что придет наше время, мы их развешаем на фонарях и заберем все их вещи, – не унимался Тимошка.
– Сядь, – рявкнул учитель, – что партия прикажет, то и будем делать, а пока что все национальности равны.
– Гражданин, – услышал Ефим, поморгал глазами, словно в них попали пылинки и обернулся. Мужчина неопределенного возраста в сером засаленном пиджаке с оторванными пуговицами держал его за рукав.
– За мной пожилая женщина, – сообщил Ефим, – она ушла за фотографиями.
– Мне это без разницы, – отмахнулся от него мужчина, – дайте сигаретку, очень курить хочется.
– Не курю я, – развел руками Ефим, да и вам не советую, – добавил он избитую фразу, – а то ведь Минздрав предупреждает.
– На, кури, – протянул раскрытую пачку высокий полный потный мужчина в кожаном пальто, – угощайся. Сам знаешь: это же такой народ, что снега зимой не выпросишь.
– Харя такая же, как у Тимошки, – с ненавистью подумал Ефим, – ведь специально сволочь на конфликт нарывается. Бессмысленно что-нибудь говорить. Я его одним ударом уложу, так вся толпа за него горой встанет. Перетерплю, не впервой. Скорее бы уже получить этот чертов паспорт.
Он снова задумался и ему вспомнилось, как в шестнадцать лет он пошел в районное отделение милиции, взял "несгибайку" и в графе "национальность" написал русский. Инспектор взяла документы, внимательно их прочитала и с удивлением уставилась на Фимку.
– Почему ты написал русский? – без интереса спросила она.
– Потому, что по конституции я имею право выбрать любую национальность, – слегка сощурив от волнения глаза, чуть запинаясь, прохрипел Фимка.
– Любую национальность твоих родителей, – спокойно пояснила ему инспектор и в ее глазах на мгновение промелькнуло сочувствие, – а у тебя оба родителя евреи, так что и выбирать тебе не из чего.
– А я хочу быть русским, – настаивал на своем Фимка, – не хочу быть евреем.
– Хорошо, – вздохнула женщина, – схожу к начальнику паспортного стола. От меня ничего не зависит. Выйди-ка пока из кабинета.
Она вышла следом за Фимкой, закрыла дверь на ключ и вошла в кабинет начальника, не плотно прикрыв за собой дверь. Фимка, затаив дыхание, подошел к кабинету и прислушался.
– Еще один еврей хочет быть русским, – с усмешкой сообщила инспектор.
– Родители?
– Оба евреи.
– Так какого рожна ему надо?
– Говорит, что по конституции имеет право выбрать любую национальность.
– На кого хоть похож? – брезгливо скривив губы, поинтересовался начальник.
– Типичный еврей.
– Тогда объясни ему, что бьют не по паспорту, а по роже и ничего его не спасет, – захохотал начальник, – оформляй в соответствии и нефиг с ним валандаться.
Инспектор вышла из кабинета, а Фимка едва успел отскочить от двери и сделать вид, что он ничего не слышал.
– У нас все национальности равны, – безразличным голосом сообщила она, – перепиши "несгибайку".
– Понял, – с вызовом сказал Фимка, – главное, чтобы человек был хороший и порядочный.
– Это точно, – подтвердила инспектор, принимая документы, – за паспортом придешь через неделю. Не переживай, – добавила она добродушно, – все перемелется – мука будет.
– Гражданин, – услышал он снова надтреснутый голос, оторвавший его от воспоминаний, – вы крайний?
– Я уже привык быть крайним, – сумничал Ефим, – да еще, к тому же, и последний. Но в этот раз последний не я, а бабуля. Она заняла за мной и убежала за фотокарточками.
– Что за нация такая? – фыркнул худущий лысый старик в обшарпанном, длинном до пят, пальто, продолжая держать Ефима за рукав, – все образованные, никогда не могут ответить по-человечески. Так ты крайний или нет?
– Я крайняя, – выкрикнула вновь появившаяся старушка, пробившаяся сквозь сгрудившуюся у окошка в стене очередь, – я за ним занимала. Вот и фотокарточки.
– Да, наплевать мне на твои фотокарточки, – визгливо запричитал старик и даже затопал ногами, – за этот чертов паспорт нужно пятьдесят целковых выложить. А, где я им возьму? Вот евреям деньги девать некуда, а мне из пенсии платить. Сама видишь – на хлеб не хватает.
– А на водку хватает, – хотел уже огрызнуться Ефим, стряхивая руку старика со своего рукава, но старушка опередила его.
– Неправда и евреям не хватает, – возразила она, – у нас в коммуналке две еврейские семьи живут. Так же, как и мы нуждаются.
– Значит сильно обрусевшие, – хохотнул стоявший перед Ефимом толстяк, – я-то точно знаю – нормальные евреи живут нормально.
– Не понимаю, – скорбно поджав губы. продолжала старушка, за что их так ненавидят? Люди как люди. Есть хорошие, есть и плохие. У меня много знакомых евреев и в трудную минуту поддержат и во время войны последним куском делились.
– Ишь защитница выискалась, – неодобрительно прогундосил старик, – может быть ты сама еврейка?
– Дурак ты старый, – обозлилась старушка, – какая я еврейка? Теперь уже можно говорить: из дворян я, из столбовых! Понял?
Ефим перестал прислушиваться к их перебранке и вспомнил, как незадолго до смерти отца он навестил его в госпитале для инвалидов Великой отечественной войны. В небольшой светлой комнате лежало всего четверо тяжелобольных.
– Вот, посмотри, – горько рассмеялся его отец, – в палате из четверых лежащих – два еврея, а это составляет пятьдесят процентов. Что скажут наши недруги? Что мы снова лучшие места захапали.
– Но, папа, ты же весь израненный, – возмутился Ефим, – сюда же не кладут кого попало.
– Тому, кто так говорит на это наплевать, – сердито возразил отец, – кажется ко всему можно привыкнуть, а вот к несправедливости никак.
– Как ты думаешь, за что они нас ненавидят? Гитлер вообще помешался на антисемитизме.
– Я думаю, что у каждого фюрера на это были свои причины. Сталин проводил классовую борьбу, используя евреев, пришедших к большевикам, на самой грязной работе. Они стояли во главе коллективизации, руководили НКВД и лагерями. Их было не так уж много, но образ большевика – убийцы и еврея слились в один. От рук этих палачей погибли и русские, и украинцы, и грузины, и евреи. Много ли было всяких Троцких или Кагановичей? Но эти фамилии на слуху и мы несем за них крест всеобщей ненависти.
– Ну, хорошо, черт с ними с большевиками, но в Германии революцию задушили в зародыше, а Гитлер своей главной задачей определил уничтожение евреев. Можно представить, как они ему насолили.
– Не в этом дело, сынок, да и сам он говорил. что у него лично никогда не было стычек с евреями, но, если ты помнишь, этот подонок сказал:"Если бы евреев не было, я бы их выдумал."
– Зачем? – искренне удивился Ефим.
– Это все та же классовая борьба, Фима. Сталин для достижения своих целей одну половину народа натравливал на другую. Гитлер не мог идти этим путем. Во-первых, ему не нужна была гражданская война, а во-вторых, ему нечем было приманить буржуазию и тогда он изобрел новый класс. Им оказались евреи, которым принадлежала большая часть экономики Германии и , которых традиционно можно было обвинить во всех смертных грехах. На эту наживку Гитлер смог объединить нацию. А дальше все было, как обычно: отнять и разделить.
Окрик, раздавшийся из окошка паспортистки, вывел Ефима из воспоминаний.
– Что вы ждете? – продолжала бушевать она, – вы что, не видите, сколько народу стоит за вами?
– Извините, я задумался, – смутился Ефим, протягивая в окошко заявление, фотокарточки, квитанции и старый паспорт. Паспортистка мгновенно просмотрела документы и вернула обратно анкетку.
– Вы не заполнили графу "Другие сведения", – тыкнула она пальцем с обратной стороны карточки.
– Это, пожалуйста, – съерничал Ефим: "А ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волосы рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая".
– Это же не ваш портрет, – всполошилась паспортистка, – вы уже что-нибудь написали?
– Не я, а Александр Сергеевич Пушкин, да и портрет действительно не мой, а Гришки Отрепьева.
– Что вы мне голову морочите, – покрываясь красными пятнами, заорала паспортистка, – там всего лишь надо написать вашу национальность и больше ничего!
– Национальность? – искренне изумился Ефим, – я слышал, что в новом паспорте не будет национальности. Это же анекдот вживую. Вместо пятого пункта появился шестой: "Не были ли вы до обмена паспорта евреем?"
– Меня это не касается, – продолжала бушевать женщина, – мое дело принять правильно оформленные документы, а потом хоть трава не расти.
Ефим вынул из внутреннего кармана шариковую ручку и крупно печатными буквами, залезая на другие свободные строчки вывел еврей и снова протянул анкету паспортистке.
– Это что? Демарш? – прошипела она.
– Нет, – усмехнулся Ефим, – это мой вклад в развитие демократии в нашей стране. Кстати, когда я смогу получить этот долгожданный паспорт?
– Через месяц, – с раздражением рявкнула паспортистка, – не один вам черт будет в паспорте национальность или нет. Вас и так не кем не перепутаешь.
– Это такая нация, – начал скрипучим голосом старик, стоявший сзади Ефима, но тот не стал его слушать и, расталкивая любопытных, с интересом следивших за их разговором, бросился к выходу.
