Не хмурь бровей из – за ударов рока,
Упавший духом гибнет раньше срока.
О.Хайям
Высокий красивый черноволосый темнокожий парень сидел перед матерью и смотрел на нее грустными глазами. С тех пор как она вышла замуж за Тома в Новой Гвинее и они переехали в Лиссабон, у нее начались сплошные неприятности. Она была верующим человеком и по субботам отстаивала службу в церкви, но Бог почему-то не слышал ее. Том часто приходил домой пьяным и избивал ее и детей. Она не жаловалась, так как знала, что у большинства ее подруг такая же судьба, но она устала от унижений, избиений и вечного безденежья. «Уезжай, – скорбным голосом сказала ей мать, – Том, может быть, не хуже других мужиков, но твой отец меня никогда не бил». Мария решила сбежать от мужа, она купила билет на самолет до Стокгольма, собрала скромные пожитки, взяла детей и улетела в Швецию. С тех пор они не имели вестей друг о друге, но ее сыновья, оказавшись, казалось, в благополучной стране, стали пользоваться наркотиками и совершать криминальные преступления. И вот теперь ее любимый шестнадцатилетний младший сын сидел перед нею и по указанию его психолога должен ей рассказать и вместе с ней осмыслить свою жизнь.
– В три года, – начала Мария, чтобы прервать затянувшееся молчание, – ты был очаровательным малышом, но почему-то очень агрессивным. Ты все время с кем-то дрался или кого-то обижал. Воспитательница всегда жаловалась на тебя и старалась отделить тебя от других детей.
– И в этом, видимо, тоже кроются истоки моего поведения, – задумчиво произнес Коду. – Вместо того, чтобы прививать доброту, меня все время изолировали. Родители объясняли своим детям, чтобы те не играли с плохим черным мальчиком. Все кто мог создавали у меня чувство неполноценности, и я озлоблялся все больше и больше.
– Может быть. – кивнула Мария, – но что тебе мешало в школе?
– Уже с первого класса меня дразнили «жареным бананом», и я просто возненавидел и одноклассников, и учительницу, которая никогда не выясняла, почему я подрался, и всегда наказывала только меня.
– Она жаловалась, что ты даже дрался с ней, – вспомнила мать.
– Я помню, – улыбнулся Коду, – она схватила меня за плечи и начала так трясти, что мне показалось, что у меня отвалится голова – тогда я ударил ее кулаком в лицо. Это, кажется, было во втором классе.
– Во втором, – вздохнула Мария. – Ты не только ударил ее, но угрожал вообще убить, и тебя перевели в специальный класс для трудных детей.
– Для особо агрессивных детей, – подтвердил сын, – целый класс мальчишек, готовых в любую минуту взорваться, как порох. Тогда была мода делать игрушечные пистолеты. Мы приносили их в школу и играли в ковбоев. А я взял у Джо настоящий и принес его в школу . Все с уважением столпились вокруг меня. «Дай подержать», – просили, а учитель незаметно подкрался к нам и отнял его у меня. Я, конечно, не сказал, что украл его у Джо, но напуган был ужасно. Он мог убить меня за это.
– Откуда пистолет у твоего старшего брата? – удивилась мать. – Насколько я знаю, он жне был связан с криминалом, а тебя, как мне помнится, отправили в больницу, чтобы определить твое психическое состояние, а потом определили в специальную школу закрытого типа, но ненадолго, и отдали в другую семью.
– Я прожил у них всего две недели, – подтвердил Коду. – Они очень хорошо ко мне относились, но мне там было скучно, и я сбежал. Мне тогда было двенадцать. Я взял у них только кухонный нож и немного денег, которые Хелен держала в сумочке. Я торопился к приятелю, но на станции метро стоял охранник, я хотел проскочить без билета, а он оттолкнул меня плечом. Я выхватил нож и ударил его. Он дико заорал, я метнулся в метро – думал, успею вскочить в электричку, но не успел, и меня схватили.
– Били? – сочувственно спросила Мария. – И как у тебя рука поднялась человека ножом ударить?
– Нет, не били, скрутили руки, вызвали полицию. А почему ударил? – на минуту задумался парень. – Он меня толкнул плечом, а я наглотался таблеток и был вне себя. Я прекрасно понимаю, что это не оправдание, но я хочу разобраться, как я докатился до этой жизни.
– Где ты брал таблетки? – насторожилась Мария. – Джо тоже пил их?
– Не знаю. Мне их давали старшие ребята. Подготавливали смену, – грустно усмехнулся он.
– Да зачем же ты их пил? – горестно всплеснула руками мать.
– Все знакомые пили или курили, а я разве мог отставать. К тому же после наркоты появляется расслабляющее чувство свободы и какой-то огромной силы. Кажется, что все для тебя возможно и доступно.
– Неужели это действительно так? – искренне удивилась Мария.
– Конечно, нет, мам, – снисходительно пожал плечами сын, – так только кажется. А когда фантазии не соответствуют реальным возможностям, жди беды.
– Надо же, как ты поумнел, – прошептала мать. – Тебя после поножевщины определили в специальную колонию для несовершеннолетних. Меня ведь тогда срочно вызыали в полицию, но не объяснили зачем, а вскоре отпустили. Что там у тебя случилось?
– Эта колония – как школа, только никуда не выпускают с ее территории. А я не хотел там находиться. В первый раз я попытался бежать, когда нас повезли в спортзал. Я спрятался в раздевалке, но охранники обыскали все и вытащили меня из ящика, в который складывали мячи. После этого за мной учинили более строгий контроль. Тогда я взял в столовой во время обеда нож, заточил его, пошел в свою комнату и крикнул охраннику, чтобы он зашел ко мне. Он вошел, встал у дверей и спросил:
– Чего тебе надо? Не наелся, что ли?
– Наоборот, – возразил я, – у меня боли в животе. Вот пощупай.
Он с удивлением смотрел на меня, не понимая, чего я от него хочу. Я, охая и держась одной рукой за живот, подошел к нему, держа в другой заточенный нож. Он внимательно смотрел на меня и не шевелился. Тогда я схватил его за ворот рубашки, пригнул к земле и приставил нож к горлу.
– Потребуй, чтобы мне срочно выделили машину, – сказал я ему, – и беспрепятственно выпустили отсюда.
– Хорошо, – сразу же согласился охранник, – только держи нож, пожалуйста, подальше от горла, а то можешь порезать.
Он крикнул другого охранника и сказал ему, что произведен захват заложника и для его освобождения срочно нужна машина. Второй охранник, с ненавистью взглянув на меня, даже не попытался меня в чем-нибудь убедить. Он немедленно исчез, и буквально через десятть минут раздался вой полицейской сирены.
– Тебе не было страшно? – с дрожью в голосе спросила мать.
– Я чувствовал себя героем. Мальчишка захватил в заложники взрослого мужчину, да к тому же охранника. Офицер-полицейский зашел в комнату и остановился в дверях. Он мог одним ударом уложить меня, но, видимо, боялся, что я могу чиркнуть охраннику ножом по горлу.
– Иди, Каду, – пригласил он меня, – машина стоит во дворе. Отпусти охранника. Я даю слово, что тебя никто не тронет, пока ты не сядешь в машину. Ворота будут открыты в течение одной минуты. Этого вполне достаточно, чтобы уехать.
Держа нож у горла охранника, я пошел к двери. Офицер шел передо мной, показывая рукой, чтобы ко мне никто не приближался. Подойдя к машине, я открыл дверь, отпустил охранника и впрыгнул в салон. Машину сразу же окружили полицейские. Я показал рукой, чтобы освободили проезд. Офицер что-то сказал, и проезд действительно освободили. Офицер подошел к машине и, показав мне свои наручные часы, стал внимательно смотрть, как движется секундная стрелка. Я включил скорость и нажал на газ, но машина не завелась. Тогда я взглянул на приборный щиток и увидел, что ключей там не было. Автомобиль не мог тронуться с места. Ровно через минуту офицер открыл дверь кабины и сказал, усмехнувшись:
– Вылезай, Каду, приехали.
– Я представляю, как они тебе надавали, – сокрушенно покачала головой мать.
– В общем-то, нет, – почесал стриженный затылок сын. – Пару раз двинули дубинкой по спине для острастки, передали меня охранникам, посмеялись и уехали, а меня отправили в психбольницу, а потом снова переправили в колонию, но уже в другую. Тогда я подговорил еще одного парня бежать. Нас раз в неделю возили на урок физкультуры в спортивный зал. Я уже знал, что прятаться там бесполезно, но в туалете было окно с решеткой, которую мы с ним расшатали так, что под ней можно было пролезть, что мы и сделали. Решетка осталась на окне и поэтому нас долго искали внутри, а не найдя, сообщили полиции о побеге.
– В тот день в нашем доме полиция устроила засаду, но уже вечером все уехали, – вспомнила мать. – Что же вы еще натворили?
– Выпрыгнув из окна, мы пошли в лес и шли по дорожке, пока не наткнулись на небольшой дом. Конечно же, мы залезли в него, но в нем никого не оказалось, и мы ничего не нашли, кроме двух кухонных ножей. Тогда мы побежали в поселок, надеясь, что имеется магазин. Мы действтельно обнаружили небольшой магазинчик, который обсуживали два продавца: мужчина и женщина. Я закрыл дверь магазина изнутри на задвижку, вынул нож и крикнул:
– Вооруженное ограбление! Кассу открыть! Деньги на стол!
Мой товарищ тоже вынул нож и подошел сначала к женщине, сидевшей за кассой. Он ободряюще кивнул ей, и она торопливо открыла ящик кассового аппарата. Там было очень мало денег. Мы обшарили карманы продавца и сумочку продавщицы и, предупредив их, чтобы сидели тихо, убежали. Они, конечно, тут же позвонили в полицию, и на нас началась охота.
– С собаками? – вскрикнула Мария.
– С собаками, – подтвердил Каду. – В колонии оставалась наша одежда, и собаки моментально взяли след.
– Собаки не покусали вас? – встревоженно спросила мать.
– Нет, не покусали. Как только полицейские увидели нас, то сразу окружили и привезли нас в детскую колонию с усиленным режимом. Ты же приходила ко мне туда.
– Я помню, что там было одноэтажное здание, как и в обыкновенной школе. К тому же на территории больницы. В чем же заключался усиленный режим?
– Со двора действительно особого отличия не было. Но каждый из нас жил в отдельной комнате с решетками и непробиваемыми стеклами на окнах. Во всех комнатах, в коридоре и даже в туалете стояли камеры постоянного наблюдения, при помощи которых контролировался каждый наш шаг.
– Вы не могли выходить из комнат? – полюбопытствовала Мария.
– Нас в блоке было шесть пацанов, мы могли ходить друг к другу, в туалет и в столовую. От нечего делать мы играли в разные игры на деньги, но чтобы нас не могли заметить в камере наблюдения. Один парень проиграл мне много денег, и я стал требовать, чтобы он мне их отдал. Мы перед этим наглотались успокоительных таблеток и совсем не соображали, что говорим и что делаем.
– От таблеток вы должны были уснуть, – выразила свое сомнение Мария.
– Если принять несколько таблеток «Регинола», получается обратный эффект. Тогда мне показалось, что он сказал про тебя какую-то гадость. После отбоя я лежал на кровати и не мог заснуть. Мое возбужденное сознание толкало меня на какие-то активные действия. Я не мог простить ему оскорбление.
– Ты же сказал, что тебе показалось, – возразила мать.
– Я был в возбужденном состоянии и плохо контролировал свои действия. Тихонько поднявшись, я вышел в коридор, добрался до его комнаты, бесшумно открыл дверь и, бросившись к кровати, схватил его за горло. Он страшно захрипел, но меня тут же засекли в камере наблюдения. Прибежали охранники, скрутили мне руки, надели смирительную рубашку, положили на кровать и оставили рядом со мной одного охранника.
– Бедный мой мальчик, тебя за это как-то наказали?
– Три месяца в изоляторе и, как к особо опасному преступнику, ко мне приставили двух охранников.
– Может, к тебе надо было приставить не охранников, а психолога? – предположила Мария.
– Теперь я понимаю, что именно так и надо было сделать, но меня начали пичкать всякими таблетками, от которых мне все время хотелось спать и ничего не хотелось делать. Я стал как зомби – послушный робот, а вскоре кончился срок, определенный мне судом, и я вышел на волю.
– Да, – подтвердила мать, – некоторое время мы жили без всяких проблем, но вскоре ты опять исчез на неделю. Я не знаю, что тогда произошло.
– Что произошло? – попытался вспомнить Каду. – Ага, вот что. Встретил я того парня, который должен мне был деньги, и говорю ему: «Плати-ка должек, по-хорошему».
А он мне: «Давай, – говорит, – убирайся в свою Африку, вас сюда никто не звал».
Я ему говорю: «Давай встретимся на Слюссене и сразимся на ножах. Кто победит, тот и прав, да и за оскорбление ответишь».
– Давай, – говорит, – в пять приходи, я из тебя кишки выпущу.
– Господи, какой кошмар! Что же ты такое говоришь? – заплакала мать. – И что же эта дуэль состоялась?
– Конечно, – подтвердил сын. – Мы оба были обдолбанные. Наглотались всякой гадости и всретились у автобусной остановки. Парень со своими корешами на машине приехал. Мы же договорились один на один, а тут я один, а их четверо. Я, конечно, не стал дожидаться, когда они меня зарежут, как барана. Вынул пистолет и выстрелил ему в плечо. Его подельников как ветром сдуло. Бегом бросились к машине и уехали, и своего товарища раненного бросили. Я смотрю: к нему пассажиры подошли, помогать начали, а я бегом с места происшествия. Думал, что искать будут. Вот целую неделю и скрывался.
– К тебе тогда приходили Ламби и Кристи. Они нашли тебя?
– Нашли, к сожалению, – горестно покачал головой Каду. – Они предложили ограбить магазин. Мы договорились встретиться на следущий день прямо у дверей супермаркета. Нас было трое. Три сорви–головы, теперь–то я понимаю, что это были три дурака–молокососа, изображавших из себя великих гангстеров под действием сильных наркотиков. Энергичной походкой, небрежно покачивая плечами, мы вошли в магазин и увидели там только несколько человек из обслуживающего персонала и две семьи с детьми. Я вынул пистолет и сказал:
«Женщины и дети немедленно за дверь, остальные на пол и руки вытянуть вперед». Все как в фильме. Но кто–то из персонала уже нажал тревожную кнопку, а мы этого не заметили и начали быстро укладывать деньги в сумку, а здоровые взрослые мужики валялись на полу, боясь пошевелиться. Я чувствовал себя этаким сверхчеловеком, которому можно все. Мы вышли из магазина и побежали к лесу, но над нами уже кружил вертрлет.
– Действительно, все как фильме про гангстеров, – грустно сказала Мария, – и конец такой же печальный.
– Да, – согласился сын. – Полиция на машинах и на мотоциклах с собаками понаехала со всех сторон. Определили мне год и два месяца в строгом изоляторе.
– Твое счастье, что тебе еще не было шестнадцати лет, – покачала головой мать, – а то бы получил намного больше. Да и сотрудникам исправительной организации огромное спасибо. Если бы не они, ты бы и сейчас сидел в изоляторе.
– Как ты узнала о них? – поинтересовался Каду.
– Я нашла их проспект в метро, позвонила к туда и спросила, что мне делать. Там ответили, что ты должен написать заявление.
– Я помню, – со слезами в голосе пробормотал Каду, – как ты пришла и умоляла и плакала, чтобы я его написал.
– Плакала, – подтвердила мать, – я и сейчас плачу. Что ты написал в письме?
– Да ничего особенного, мам. Написал, что прочитал их брошюру и прошу помочь начать новую жизнь, потому что и самому надоело скитаться по колониям и изоляторам. А через несколько дней меня посетил Дмитрий. Он поздоровался со мной за руку. Ко мне еще никто не проявлял такого уважения. Мы сели за стол. Я поведал ему все, что сейчас рассказал тебе. Он внимательно, как психолог, выслушал меня, а потом рассказал о своей жизни. И у него тюрьма и наркотики.
Я его спросил: «Трудно от всего этого отказаться?»
Он честно ответил: «Конечно, непросто, но, если ты настоящий мужик, если у тебя достаточно силы воли, то это вполне реально. Я смог. Если ты хочешь, чтобы мы тебе помогли, ты в первую очередь должен помочь сам себе. Неужели ты не понимаешь, что ты в шестнадцать лет стоишь на краю гибели. Ты либо умрешь от наркоты, либо погибнешь в какой–нибудь разборке. Если тебе не жалко себя, то подумай хотя бы о маме».
– Как я им благодарна, – сквозь слезы прошептала мать. – Какое счастье, что есть такая организация, которая помогает бывшим преступникам и наркоманам вернуться на путь истинный. А что было дальше?
– Я позвонил Дмитрию и сказал, что я многое понял, прошу их помощи и буду теперь жить в соответствии с их уставом. Он приехал на следующий день и предложил съездить в их офис. Я ему говорю: «Нас наверное будет сопровождать три охранника?»
– И я четвертый, – усмехнулся он. – Никто нас сопровождать не будет. Я тебе доверяю. Ты можешь убежать, но я не побегу за тобой. Если ты убежишь – значит, ты предашь меня, и больше уж ни на какое доверие тебе расчитывать не придется.
Мы пошли к выходу. Дмитрий сказал, что я вернусь в три часа обратно, и нас выпустили.
– Ну что, побежишь? – с интересом спросил Дмитрий.
– Нет, – твердо ответил я.
– Почему?
– Потому что ты доверяешь мне. Даже среди подельников мы никогда не доверяли друг другу.
Мы приехали в офис. Там много молодежи, отказавшейся от наркотиков и прекративших воровство. Там все одинаковые. По возможности помогают друг другу. Я вдруг почувствовал себя дома, словно в родной семье. Со мной заговаривали, меня подбадривали, рассказывали о себе, и я спросил Дмитрия: «Что со мной будет дальше?»
«Дальше? – переспросил он, – дальше, если ты не возражаешь, тебя переведут в специальный профилакторий для лечения от наркозависимости».
– Потом меня выпустили из изолятора, – продолжил свой рассказ Коду, – и я познакомился с Пьером, он тоже должен был выйти на днях из тюрьмы. Я поделился с ним своими планами, а он расхохотался и говорит:
– Дурак ты, Каду! Ты наш, ты влип по уши и уже никогда от нас не отвертишься. У меня уже есть объектик. Возьмем – деньжат на первый случай хватит.
– И ты пошел с ним? – с ужасом спросила мать.
– Нет, мама, я пришел к тебе.
– Наконец Господь услыхал меня, – воскликнула Мария и с любовью опустила безвременно поседевшую голову на плечо сына.
– Ну ладно, мама, не плачь, – едва сдерживая слезы, пробормотал Каду, – теперь все будет хорошо.
Она с любовью нежно обняла сына, и они оба вздрогнули от неожиданно раздавшегося звонка. Каду взглянул на мать, но она в недоумении пожала плечами.
– Пойду, открою неожиданным гостям, – улыбнулась Мария и пошла в прихожую. Она открыла дверь и с удивлением увидела трех дюжих полицейских, толпившихся на площадке.
– Что случилось? – со страхом спросила она.
– Твой бандит у тебя? – вопросом на вопрос ответил полицейский.
– Да, Каду здесь, – подтвердила она, – но его официально выпустили.
– Он со своим подельником Пьером попытался ограбить отделение банка и ранили там сотрудника.
– Я не был с ним, – хмуро произнес Каду, выходя в прихожую, – клянусь! Меня там не было!
– Пьер написал чистосердечное признание, – суровым голосом произнес полицейский, – так что не отпирайся.
– Я верю ему, – с отчаяньем в голосе закричала Мария, – я знаю, что его там не было. Он был здесь у меня! Он хочет начать новую жизнь. Этот Пьер специально оговорил его!
– Следователь разберется, – пожал плечами полицейский, с невозмутимым выражением лица застегивая наручники на руках Коду, – мне приказано его арестовать и доставить в участок, а дальше не мое дело. Я сочувствую вашему горю, мадам, но я при исполнении.
Он тяжело вздохнул, взял Коду за рукав куртки и, не оглядываясь на рыдающую Марию, вывел его из квартиры на лестничную площадку.
© Михаил Ханин (Michail Khanin)
Опубликовано с любезного разрешения автора
