И все же я поверую
В любовь, как верю
Безотчетно в красоту
яИз воскрешенных
Из надежды снов.
Родится миг.
Все горести минуя!

Большая любовь иностранца в России

(МОСКВА 62-63 ГОДЫ)

С Урхо мы познакомились в Москве случайно - хотя впоследствии по истечении времени я изменила свое мнение о случайности.

В жизни нет ничего случайного, все идет от судьбы, так как нами руководят высшие силы, все идет от высших сил, от Господа! Хотя мы чаще всего не задумываемся о том или ином событии, происшедшем в нашей жизни.

Итак, с Урхо Екинен мы встретились в Москве в 1962 году, в начале или конце июля, сейчас не помню. Моя приятельница Мила Панкова попросила меня позвонить по одному номеру телефона в высшую Партийную школу на Миусской площади. Она очень переживала отъезд своего немецкого друга, ей хотелось знать, уехал он или нет. Сама она звонить не решалась. Я с удовольствием согласилась выполнить ее просьбу, не предполагая тогда, что с этого телефонного звонка и начнутся все мои хождения по мукам, то есть это и послужило началом всех моих будущих начал. На мой телефонный звонок подошел какой-то иностранец с низким голосом (басом) и что-то пытался говорить по-русски. Голос мне показался насмешливым из-за неуверенности в произношении русской речи. Позвонив вторично, я случайно догадалась, что там поселились два иностранца, один из которых рвется в бой, чтобы познакомиться с русской женщиной. Даже при плохом понимании русского языка он весь был в желании вступить в связь!

Меня одолевал смех. Моя веселость передалась ему. С трудом разобрав его имя, я еще больше развеселилась, так как по-русски его имя буквально звучало как ухо, то есть его звали Урхо. Это был финн!

И так с шутки, которая началась с телефонного звонка, стала развиваться забавная на первый взгляд история: знакомство, которое впоследствии выросло в роман глубоких чувств и сыграло в моей жизни пагубную роль, результатом этого знакомства оказалось много препятствий к настоящему: к потере семьи, которая могла бы сохраниться. Но встреча с Урхо и увлечение им ускорили мой второй развод с мужем, и впоследствии затянувшееся чувство любви к Урхо отводило меня от главного, что могло бы составить мое счастье. Ложное ожидание оттянуло годы и увело меня от главной цели. Наивности моей не было границ, и это сгубило меня.
Впоследствии мой приезд в Финляндию, который я вынашивала в сердце 18 лет, оказался поздним и тягостным для меня. Из всего этого следует сделать вывод. Никогда, никого не следует слишком долго ждать! Когда мы любим, мы верим в несбыточное. Потерянные годы, ушедшие годы жизнь не прощает и не возвращает. Все лучше делать в свое время и ничего не затягивать. И еще! В мужья следует выбирать человека с добрым сердцем! Жадность - это порок, с таким человеком всегда встречаешь препятствия, это отражается во всем. Жадность мужчины парализует и замыкает в себе. И счастья, которое вы рисовали, как такового нет!!! Вы сами того не желая, чувствуете себя в капкане. Вы продолжаете любить, но оказываетесь в цепях. Вы любите сердцем, а мужчина любит расчетливым мозгом, постоянно анализируя свои поступки, свои действия. Бойтесь жадного мужа, с ним не будет счастья ни Вашим близким, ни Вашим детям! Нельзя ничего делать поспешно, но и не следует ждать вечно. Иначе, чаще всего можно уйти с пустыми руками.

ВСТРЕЧА

Урхо упрашивал о встрече с ним. Он держался за телефонную трубку как за спасательный круг. Я чувствовала его сильный импульс выйти из вакуума. Сама я не стремилась ни к каким встречам, ни к каким знакомствам. И этот вынужденный телефонный звонок, который начался с шутки, мог бы так и заглохнуть, если бы не мой длительный отпуск на работе. Работая в профессиональном московском академическом хоре им. Соколова, я имела возможность отдыхать половину лета, даже захватывая начало осени. Хор был областной, мы существовали за счет дотаций области, петь приходилось чаще всего в подмосковных нетопленных клубах. Далекие поездки в автобусах, трудные условия для артистов заставляли думать администрацию заботиться о длительном отдыхе артистов.
Итак, встреча состоялась. Урхо предложил встретиться у театра Советской Армии, так как его Высшая Партийная школа находилась поблизости, мне же пришлось добираться с другого конца города. Я жила в районе Парка культуры им. Максима Горького. Подходя к назначенному месту встречи, я увидела мужчину лет 37-38 прекрасного телосложения: широк в плечах, атлетического телосложения; как потом выяснилось, Урхо был мастером по боксу. Урхо был светленький, волосы его отливали пшеницей. На лоб спадал небольшой завиток волос, большие серые глаза с длинными ресницами. Некрасивый, слегка приплюснутый нос, начинающиеся портиться черноватые зубы. Все это я заметила вначале. Он был сдержан по своей природе и скован из-за плохого знания русского языка, но его острый ум быстро схватывал слова и его целеустремленность в познании языка обещали в ближайшее время сослужить службу в совершенствовании русского языка. У Урхо были большие, красивые, мягкие руки. Роста он был много выше среднего (метр восемьдесят или метр восемьдесят семь), и еще у него была необыкновенно красивая походка. От его умения нести свое тело веяло величием. В первую минуту нашей с ним встречи он подошел ко мне, улыбаясь, и протянул мне руку. Он мне пытался сказать сразу же: "Ты красивая. Я люблю тебя!"

Мне было смешно и забавно от его слов и оттого, что он все время смотрел на меня. На мне был голубенький сарафанчик из плотной ткани венгерского производства. Выглядела я очень молодо, мне было тридцать три года, но больше двадцати пяти лет мне нельзя было дать. Внешне я была похожа на девушку из Прибалтики: широкое лицо, открытый лоб, серые глаза с поволокой, говорящие о скрытом темпераменте, правильные крупные черты лица, широкоплечая, роста среднего, с фигурой спортсменки. Позднее мне Урхо сказал: "Рита! Сразу же как я только увидел тебя, я понял, что люблю тебя!". Я же привыкала к нему долго, были моменты, когда я забывала ему звонить.

Настоящее чувство любви к Урхо пришло не сразу - оно как бы окутывало меня постепенно, захватывая с каждой встречей все сильней.

Урхо очень просил мой номер телефона, он говорил мне, что боится каждый раз, что я не приду. Но номер своего телефона я не могла ему дать, в моей жизни были свои сложности. Я разводилась со своим мужем. У меня уже произошел первый развод в областном суде. Я ждала второго суда, кажется народного. Теперь точно не помню, какой из них был вначале, словом настроение мое было подавленным и поникшим. Жила я с мужем и маленькой дочерью и со своей матерью.

Муж мой был нервозный и чрезмерно темпераментный итальянец. Я устала от его несобранности с вечными выпадами, истериками и выяснениями. Я часто запиралась во второй комнате, чтобы иногда отдохнуть от его чрезмерного желания обладать мною. Хотя это был замечательный человек с добрым сердцем, большой умница, талантливый музыкант. Он мог играть на любом инструменте вновь преподнесенном ему, который он видел впервые. Его нежнейшие руки, пальцы сразу же чувствовали любую клавиатуру. Но он был неудачник, застенчив, никогда и нигде он не проявлял свой скрытый талант. Имея высшее образование двух учебных заведений, как высшее музыкальное училище им. М.М. Ипполитова-Иванова и институт им. Гнесиных по классу кларнета, но так и просидел всю жизнь в театре им.Моссовета, играя соло на кларнете, хотя при своем таланте мог прогреметь на весь мир. Сейчас я бы много отдала, чтобы сохранить семью и отца нашей девочки, нашей дочери.

Потом, когда я осталась без мужа, через многие годы, я поняла, что совершила грубую, непоправимую ошибку. Кому-то в семье необходимо уступать, и я не захотела сделать этого, лишила дочери отца и сама потеряла мужа и друга, заступника, который любил меня. Настоящие мужья не валяются. Мы иногда забываем об этом и в мелких ссорах рушим мосты. Бежать надо от мужей диктаторов, деспотов, которые делают жизнь в доме невыносимой. Но мужчину с добрым сердцем я не захотела понять, мужа, который в любую минуту готов защитить свою жену и постарается скрыть те или иные ее недостатки, не полоща свою жену перед друзьями. Такой был и мой Джулиано, и я оставила его, тем самым усложнила жизнь себе, дочери, своему мужу, который очень страдал, он любил меня и дочь.

Итак, вернемся к Урхо. Как я уже писала вначале, возможно не случилось бы второго суда или второго развода с мужем, если бы не встреча с Урхо Екинен, привязанность к которому впоследствии парализовала меня от каких-либо действий с семьей. Семья моя как бы отодвинулась в сторону. Я продолжала освобождаться от мужа и начинала разъезд. Я была вся в заботах скорее разъехаться и обрести свободу.

Увлекаясь Урхо с каждой встречей, я забывала о судьбе моей бедной дочери, о том, что и как будет потом. Моя мать очень любила меня и была тоже как бы на моей стороне, хотя и она понимала, что Урхо не может составить моего счастья. Он временный человек здесь. Если бы она даже думала иначе, это бы не спасло положения. Моя любовь к Урхо была слепа, и конечно, я ни к кому бы не прислушивалась. К тому же упрямство мое, которое есть во мне, и моя чрезмерная наивность порой меня губили.

Урхо предупреждал меня, что будет трудно, когда я уйду от мужа. Предупреждал меня не случайно, так как знал себя, что не будет способен на такую жертву, как по-настоящему помочь своей Рите с маленькой дочкой. Он, конечно, думал всегда прежде всего о своем благополучии. Об этом я не могла подозревать тогда. Я была глуха, наивна и крайне легкомысленна в своих стремлениях в бездну. Далека была также от мысли, что наступит день, когда мы попрощаемся с Урхо навсегда! То есть я жила одним днем, не зная, правильно ли это? Возможно легче тем, кто живет одним днем, не задумываясь, а что будет потом?

Сейчас, когда я пишу о себе, мне шестьдесят четыре года. Как я уже писала, жизнь не прощает нам наших промахов, а я их натворила немало по своему легкомыслию, по недоученности и безотцовщине. Легкомысленность, упрямство, непослушание - это было моей отличительной чертой с самого детства, что и увело меня на ложный путь и являлось препятствием во многом.

К первым нашим встречам с Урхо я не относилась серьезно, он же напротив, как бы ухватился за меня и просил встречаться регулярно. Составлял план наших встреч, включая туда посещения театров, концертов, загородные поездки. Постепенно наши встречи выросли в потребность, и я стала ловить себя на мысли, что мне нравятся глаза Урхо, его осанка, его телосложение, необыкновенное умение держаться, его походка. Всегда, когда он уходил из моего дома, а жила я на девятом этаже, я наблюдала за ним. И он это знал, так как много раз оборачивался и махал мне рукой, пока не исчезал совсем.

Так как я жила в районе парка Горького, то чаще всего мы гуляли там. Урхо постоянно держал мою руку, отпуская ее лишь при расставании. Он слушал наш хор и видел меня по телевизору со своим другом Симо, и на другой день говорил мне: "Ты, Рита, красивая, да именно так. И вообще я люблю твое лицо, твой мягкий красивый голос. Я изучал тебя, когда ты пела". Урхо говорил правду. Я ему верила.

Академический Московский хор им. В. Соколова

У Урхо был друг Симо, который просил меня познакомить его с моей приятельницей Галей Овчинниковой. И Урхо пришел однажды вместе с Симо. Но Симо Гале не понравился, и встретившись однажды, они уже больше не встречались. Симо был маленького росточка, с острым длинным носом. Это был очень милый человек с добрым сердцем, но это был тип мужчины, не имеющий успеха у женщин.

С Урхо у нас разворачивалась не просто дружба между мужчиной и женщиной, а нечто более серьезное и глубокое. По прошествии пяти-шести месяцев наших встреч Урхо сказал мне, что к нему на ноябрьские праздники приезжает жена из Финляндии, так что совсем короткое время мы не сможем встречаться, и я не успею соскучиться, как мы снова сможем гулять вместе. Я сама не замечала, как затягивала узел все туже, все плотнее. После отъезда своей жены Урхо стал относиться ко мне еще внимательнее, чем прежде. Прошло еще два-три месяца, и у меня начинались гастроли на Севере, которые могли продлиться полтора-два месяца. Урхо с грустью принял это известие. Он и я заранее переживали эту оторванность, но как бы успокаивая меня, он старался приветствовать эту поездку, говоря, что будет писать мне обязательно, регулярно и конечно очень ждать моего возвращения. Сцена требует жертв, и я уехала.

Урхо писал мне письма регулярно или почти через день. Письма его были проникнуты искренностью. Он не фальшивил, он тосковал. Многие письма его сохранились. Я его письма помещаю в книге. Помещаю также наше фото с ним при расставании после двух лет учебы в Москве, примерно, за месяц до его отъезда в Суоми на родину. Мы решили сфотографироваться после двухлетней нашей жизни в Москве, когда он закончил учебу. Идея это была моя, как у всякой женщины, которая любит. Урхо не был против, так как тоже любил меня.

Итак, гастроли мои начинались с города Петрозаводска, потом другие города Севера: Мурманск и т. п. В Петрозаводске я не получала письма от Урхо. Письмо просто не успело дойти, пока я ехала из Москвы, за это короткое время. Об этом я написала Урхо. Я его взволновала и уже потом, получая в каждом городе письма от него, чувствовала, что его беспокоит - получаю ли я его письма. Гастроли наши продолжались, и письма от Урхо я получала регулярно. Он отличался необыкновенной пунктуальностью во всем. По приезде в следующий город я сразу же бежала на главпочтамт, где всегда меня ждало письмо от Урхо.

Моя приятельница Галя Овчинникова разделяла со мной мои радости и мои волнения, мы вместе с ней читали письма от Урхо. Она мне часто говорила, что не каждому человеку дано познать это прекрасное чувство. Она видела, как оживало и светилось любовью все мое существо, у меня как будто вырастали крылья, весь мир был мне доступен, все светилось вокруг. Не случайно мудрость народная гласит: "Кто не любил - тот не жил!" или "Прекрасная половина жизни скрыта от человека, не испытавшего любви". Приятельница моя Галя была умная девочка, оптимистка, имела крепкое сопрано с хорошей опорой дыхания. В свободное от репетиций и концертов время мы с ней обозревали окрестности, бродили по холмам, взбирались на заросшие лесами возвышенности. Однажды, когда мы были в Сортавала, граничащем с Финляндией или когда-то ей принадлежавшем, находясь в зарослях на возвышенности, я смотрела на озеро вниз, и мысли мои были далеко там за озером, чего только не может вообразить или даже совершить человек, когда он любит. По всему моему телу разливалась неведомая мне теплота. Есть или существуют силы, не присущие нашим действиям, то есть чувства, не зависящие от нас, они как бы нами руководят, вытесняя полностью повседневные заботы. Так было и со мной. Я не думала, что вечером концерт, что перед концертом надо отдохнуть, быть в форме. Я жила как бы в другом воздушном мире, не вдаваясь в детали: как это может быть, что следует за этим. То есть я жила одним днем, не анализируя свои действия, поступки. Меня посещали авантюристические мысли: "А если мне переплыть озеро и остаться там, на той стороне, и никогда уже нам не надо будет расставаться с Урхо". Наивность моя была беспредельна, словно мне было не тридцать четыре -тридцать пять лет, а десять - двенадцать лет. Впоследствии Урхо всегда мне говорил: "Рита, надо думать. Всегда думать! Ты наивная, ты моя маленькая птица".
Везде и всюду я старалась ходить пешком, обожая постоянно двигаться, избегая по возможности транспорта. Это видимо помогало мне сохранить хорошую фигуру, а также вселяло бодрость ходить с поднятой головой. Осанке моей и яркой внешности, несколько необычной, завидовали многие, при всем при этом я всегда оставалась скромной и доброй в обращении с людьми, никогда не зазнаваясь. В разлуке мое чувство к Урхо разрасталось и принимало отчаянный крик души. Этот человек начинал являться мне как бы второй моей половиной. Я была постоянно в контакте с Урхо. Я чувствовала нить, связывающую нас. Если моя мысль в течение дня или на репетиции, на концерте вдруг прерывалась, и Урхо уходил из моей памяти, я со страхом хваталась за нее, как бы боясь, чтобы она не оборвалась и не исчезла. Мысленно тепло его руки согревало меня на Севере, как будто мы продолжали находиться рядом, как будто мы не расставались вовсе, хотя нас разделяла не одна тысяча километров. Урхо писал, что с нетерпением ждет нашей встречи. Он только читает и только ждет все время и чувствует мою руку в своей руке - и это было правдой. При встрече с ним я увидела на его лице чистоту сияющих глаз, которые еще не научились лгать. Я увидела и почувствовала жар, исходящий из его уст. Теплые его губы нежно целовали мои губы, щеки. Урхо не был развратен, он был чист как младенец. Он изучал мое лицо, осматривал руки и повторял: "Люблю тебя, Рита моя, вечно - до конца, эти серые глаза, эти губы, твой голос и твое лицо". Его письма были настолько теплые и родные. Это был все-таки иностранец, который совсем недавно стал изучать русский язык, но он так старался познать его, чтобы знать больше слов, которые могли бы выразить его чувство ко мне.

По возвращении с гастролей я в скором времени развелась со своим мужем и разменяла двухкомнатную квартиру. У меня была однокомнатная квартира с мамой и дочкой, а бедный мой муж получил комнатушку в коммунальной квартире на двадцать или больше жильцов. Как я могла обидеть Джулиано, отца моей дочери, добрейшего итальянца, который очень много сделал для меня в жизни хорошего и любил нас с дочерью. Особенно сейчас, когда я трезво смотрю на вещи, больше не влюблена в Урхо как прежде и давно заглохшее чувство к Урхо, человеку когда-то любимого мною до безрассудства - ушло. Сколько может человек совершить ошибок, когда он слепо влюблен. Как всякая влюбленная женщина слепа в своих действиях, я не задумывалась, что через два года я попрощаюсь с Урхо навсегда, тем более, что он ничего не обещал мне. Он был женат и честно мне все рассказал. Я уходила от этих мыслей. Я отодвигала их все дальше и дальше, затягивая себя в паутину лжи.

Урхо не стоил таких жертв, как потеря семьи. Урхо был карьерист, расчетлив, скуп и эгоистичен - он шел к своей цели, сметая все на своем пути, но я не хотела ничего замечать, как я уже писала. Чрезмерная наивность моя била ключом, но Урхо любил меня, возможно, сам боясь сложившейся ситуации, внезапно настигнувшего его чувства. Его готовили к этой поездке, как и других его товарищей. Он попал как бы в западню любви, которую не планировал, встретив в Москве женщину и не просто женщину, с которой можно погулять в свободное время, а женщину, к которой он испытал чувство, ранее не ведомое ему. Судьба иногда как бы подстерегает нас и создает непредвиденные пороги.

Однажды, засидевшись в ресторане "Варшава", который находился поблизости парка Горького, Урхо выпил несколько больше обычного. Внимание его ко мне стало каким-то утрированно повышенным. Взяв мою руку, он вдруг признался мне и стал рассказывать, что у него могла быть другая женщина в Москве, но с ней не было бы так, как со мной, а просто обыкновенная связь у мужчины с женщиной. Склонив голову, он умолк. Ощутив себя на минуту в какой-то закупоренной пробирке, я насторожилась и была вся во внимании. В руке я держала апельсин, с которого срезала кожу, апельсин так и остался неочищенным , а нож как бы повис в воздухе. Урхо находился в том состоянии, что готов был выплеснуть мне какую-то давно залежавшуюся мысль. Он стал рассказывать мне о своих первых днях пребывания в Москве. Гуляя с другом в ЦСКА в первый день своего приезда в Москву, они познакомились с женщинами. На следующий день поехали к ним в гости. У этой женщины была дача. "Это была обеспеченная семья. Но когда я увидел тебя, Рита, я понял, что люблю тебя. Я сразу все закончил. Она много раз звонила". Я перестала слушать его и не могла понять. Только одну ночь переехать границу и из дома, из теплых объятий супруги. Удивительно устроены мужчины. Обретя свободу, они мечутся как голодное стадо. Заметив мое недоумение, он сказал: "Верь, Рита, как с тобой, так никогда не было, я чувствую глубину моего сердца. Оно стучит, трогай здесь! Я так не любил. Я не знал, что так может случиться". Я видела его глаза и чувствовала, как он пытается объяснить мне многое, что хотел поведать, рассказать, но не мог. Это был все-таки финн. Но совсем не нужен был поток слов, его глаза говорили за него. Наши глаза не могут лгать. Он любил меня. Я все понимаю и чувствую, да и что тут не понять. Мне только казалось, как я давно варюсь в чем-то не своем и живу неправильно и зачем все это мне. Но капкан крепко держал меня, а силы воли не было вырваться, выпрыгнуть, и я снова цепляюсь за всякую нить, продолжая жить в тумане.

Итак, часто устраивались в маленькой кухне. Мы жили с Урхо красиво, это действительно было так, от этого нельзя уйти. Он слушал мой голос, песни, которые мы пели вместе. Любил Аве Марию, Шуберта, когда я ему пела, просил записать ему на пластинку, что я и сделала. Он увез с собой мою пластинку в Финляндию. Урхо любил мой голос и часто говорил мне: "Рита, твой голос лучший в мире! Я не могу - как много связывает нас". Да, Урхо не преувеличивал, нас связывала песня, первые шаги русского языка, хотя это заслуга Урхо. Он впитывал русский язык, он стремился познать все больше незнакомых слов. Так он радовался всегда каждому новому слову. "Вот сегодня я узнал еще одно слово, Рита". У Урхо был низкий голос бас, он старался петь вместе со мной. Первая песня, которую он старался выучить, была - "Геологи" Пахмутовой. Эта песня, ее мелодия, содержание, в которой говорилось о расставании двух любящих сердец, один из них уезжал в тайгу, другая в знойные степи. Эта песня "Геологи" словно была для нас с Урхо. Красота моего голоса, тембр, окраска звука была и есть бархатная. Голос заслуживал внимания или был и есть незауряден. Я говорю есть, потому что голос сохранился, так как не растрачивала его по пустякам. Пела я с ранних лет. Родилась я в солнечном Узбекистане, в городе Ташкенте, где нам светило знойное солнце. Благоухания каштанов, перешептывания тополей, запах белой акации щекотал вам ноздри, аромат ее чудных цветов распространялся повсюду. Голос мой раздавался на весь двор, который разделялся на две половины, то есть одни ворота дома номер 16, вторые ворота дом номер 18, в котором жила я по улице Учительская 18, пересекавшую улицу Ахун Бабаева. Это была сплошная заросль садов. Тени от деревьев бросали прохладу и необыкновенный покой и понимание людей разных наций, журчание арыков вселяло стимул и оптимизм. Узбеки очень добрый народ и гостеприимный, трудолюбивый. По утрам всегда раздавался голос узбечки: "Кислое маляко". Ранний голос будил вас, и знойное солнце уже заставляло быть в форме. Легкий сарафан и босоножки, другой одежды не требовалось вплоть до октября. Это был благодатный край, о котором я напишу отдельную книгу "Мое детство". Итак, слушая мой голос, люди останавливались и слушали, предвещая мне большое будущее. Но надвигался сорок первый год. Война с фашистской Германией. В тринадцать лет работа за хлебную карточку, безотцовщина, непослушание матери - все это не принесло настоящих плодов. Не обладая целеустремленностью, я недооценила свой природный дар. Легкомысленность, раннее замужество, бросила музыкальное училище. Все это затормозило, и впоследствии голос мой оказался смешанным с другими голосами, то есть я окунулась в певческий хор, и талант остался на точке замерзания. Незаурядный голос оказался затертым среди хоровиков. В хор попадают, как правило, неудачники, и я попала в их число. Но через всю жизнь пронесла свой голос, сохранив его. Никогда и нигде, ни при каких обстоятельствах я не насиловала свой голос, обращаясь с ним бережно. Я уходила от педагогов, педагогов-самозванцев или самодуров, которые пытались сделать из моего голоса сопрано или альт или просто испортить. К сожалению, в России нет единой школы пения и каждый педагог мудрит, как может. Однажды Джулиано - мой муж итальянец, присутствуя на моем уроке, увидел, как одна грузинская учительница в вечерней музыкальной школе своими упражнениями что-то стала вытворять с моим голосом, насилуя его в высоких тональностях. Взяв меня за руку, он увел меня из класса, сказав ей: "У моей жены редчайший тембр голоса. Пожалуйста, не портите его и научитесь сначала правильно преподавать". Впоследствии эту учительницу - самозванку выставили из школы, так как узнали, что диплом ее был липовый. Так что нельзя никогда отдавать себя или свой талант никому, если почувствуешь, что из тебя хотят что-то лепить.

Моя семья: муж Джулиано и дочь Ольга

Голос - это очень ранимый, хрупкий аппарат, с которым обращаться надо бережно и, кроме того, надо иметь десятое чувство или предвидение, и, благодаря Богу, я его имела. И сейчас, когда мне шестьдесят четыре года, я могу запеть в любой ситуации без малейшего страха, что голос вдруг может меня подвести, так как голос мой не был испорчен школой, это слова профессора Владислава Генадьевича Соколова, нашего художественного руководителя хора, где я пела. Принимая меня в хор, он при всей комиссии сказал: "Сочный, яркий тембр, к счастью, не испорчен школой. Иди Захарова и садись в первые альты". Не доверяясь случайным лицам, я сохранила свой голос, пою и сейчас и верю, что петь буду до конца, лишь бы не подвело здоровье, а это тоже зависит от нас самих. "Хочешь дольше жить - меньше ешь!" - так гласит народное сказание.

С Урхо нас также связывала песня. Он часто покупал пластинки, которые нравились ему. Он просил меня разучивать их. Мы садились в крошечной кухне и начинали петь вместе. Проходило время, Урхо становился более откровенен и рассказывал мне о своей жене, как о женщине крайне холодной с тяжелым характером и вечно с ним ругавшейся.

Однажды, когда Урхо ездил на каникулы в Финляндию домой, по возвращении оттуда, он пришел ко мне без своего обручального кольца! Он был мрачен и расстроен. Я чувствовала, как его внутренний мир бушевал. Потом он стал рассказывать, что его жена такая женщина, которая делает, что хочет. Вот сейчас, когда он приехал на каникулы, он не нашел своей машины, жена без его согласия продала машину и взамен купила большую машину. Урхо, конечно, по приезде не замедлил вернуть свою машину назад. Настроение его было упавшим, выглядел он совсем старым, подавленным. Серая шляпа, которая была на нем, совсем не шла ему. Я старалась успокоить его, беря сторону его жены. Он немного успокоился и происшествие это как бы отодвинулось или испарилось. Гуляя по набережной Москвы-реки, Урхо держал мою руку, а я напевала наши "Геологи". Подпевая мне, он вытащил из кармана подарок для меня и одел на палец. Это было кольцо с камнем топаз. Кольцо было оригинальное, но цвет камня был темным, а иногда -дымчатым, а мне нравились цветные камни, голубые, красные. Словом, камень в кольце не понравился мне, но это был выбор Урхо, и, конечно, я носила его с любовью. Дойдя до конца набережной, мы вновь очутились почти рядом с моим домом, но Урхо, не выпуская моей руки, повел меня на поплавок в ресторанчик "Ласточка".

Урхо любил пить русскую водку, смакуя ее маленькими глотками, в течение вечера, заказывая 150-200 г, потом повторяя заказ. Мне он заказывал коньяк, шоколад или коробку конфет. В напитках я совсем не разбиралась, не знала о существовании ликера, которым я с удовольствием бы лакомилась весь вечер, чем жгучий коньяк, который все обжигал, стоило лишь выпить несколько капель. Коньяк Урхо всегда допивал сам, мне никогда не удавалось справиться с ним за весь вечер. Зато шоколад или коробку конфет, с которыми я управлялась быстрее, половину или большую часть коробки я всегда приносила дочке и матери. Я ни на минуту не задумывалась, чтобы съесть все коробку или весь шоколад.

Урхо всегда подмечал и повторял часто: "Рита, я люблю тебя еще больше за то, что ты не пьешь спиртного. " В промежутках между танцами в течение вечера он рассказывал мне о красоте Финляндии, сколько там природных озер и как они сказочно красивы. Повторяя это много раз, продолжая восторгаться Суоми, он держал мою руку и мысли его, казалось, я старалась прочесть. Это замечательное время, когда мы жили с Урхо, пересказать невозможно. Я не жила, а парила в воздухе. Я постоянно была па взлете, будто имела крылья. Тогда еще Урхо не был испорчен карьерой, женщинами. Он любил меня по-своему безгранично, его необыкновенная пунктуальность, регулярные точные звонки утром и вечером. Он также сделал мне расписание, составил план, когда я должна быть дома, с какого по какой час, день и т. д. Он парализовал мою свободу, хотя я сама бежала домой, чтобы успеть поговорить с ним по телефону.

Урхо всегда старался порадовать меня, заказав билет в оперу или на балет, прежде согласовав с моим расписанием в хоре. Однажды, когда мы с ним смотрели балет в Кремле во Дворце Съездов, то он, держа мою руку, повторял: "Это ты, Рита, как ты! Такие же красивые легкие ноги, именно твоя фигура!" Танцевали в главных партиях Васильев со своей женой. Билеты заказывал Урхо всегда в партер в первых рядах. Находясь в театре, он старался быть ко мне предельно внимательным. Однажды, находясь в Большом театре, слушая оперу "Евгений Онегин", Урхо сказал мне, наклонившись: "Рядом с тобой, Рита, сидит учительница из моей школы". Я, нисколько не смутившись, прошептала: "Да родной, я поняла". Он не отнял своей руки. И тепло его руки продолжало согревать мою руку. Слово "родной", которое постепенно сопутствовало мне, появилось само собой. Я никогда не называла Урхо "милый", слово "родной" само появилось по отношению к Урхо. Он же называл меня не иначе как "моя Рита". Приходя или возвращаясь от меня, он сразу звонил мне из школы. Телефон находился, как он мне рассказывал, на стене в коридоре школы. Поэтому он говорил сдержанно тихо: "Моя Рита, я уже здесь и рядом моя комната. Я люблю тебя и целую твои губы, спокойной ночи".

Мы иногда выбирались за город. Прекрасные пейзажи мелькали из окна электрички, маня нас вылезти на ближайшей станции. Каждый зеленый уголок притягивал и приглашал поделиться красотой Подмосковья. Вспоминаю сейчас, как мы вышли однажды на какой-то станции, увидев сказочно величавый лес, довольно далеко находящийся от станции. Красивые тропы вели к нему как в сказке, обещая встречу с белкой. Немного побродив в лесу, но не успев зайти далеко, мы почувствовали надвигающуюся грозу. Сразу же с сильным ливнем, он обрушился внезапно и лил каким-то стремительным потоком. Урхо начал ворчать: "В Москве всегда тучи, всегда дождь". Выйти из леса нельзя было и думать, чтобы двинуться к станции. Небо было свинцовым, огромный простор расстилающегося поля с мокрой длинной травой, которая склонилась, как бы прося защиты от ливневого потока; но ливень, свирепея, лил и лил, умывая все и всех вокруг. Урхо, не раздумывая, растянулся на поле на мокрой траве. Огромное черное небо смотрело на него, не обещая скорого конца. Но Урхо не обращал внимания, он пел и кричал: "Я люблю тебя, моя Рита, так много, что ты не знаешь!". Неистовый гром заглушал его слова, но он продолжал кричать и смеяться, приговаривая: "Мы, Рита, не забудем никогда эту поездку" . Огромные капли слез из моих глаз скатывались вместе с ливнем, боль души, смешанная вместе с чувством несбыточного счастья с тем приближающимся опустошением, которое меня ждало, горького счастья любви, претерпевающей обиду, унижения и тоску, уходящего в небытие. Урхо звал меня или приглашал лечь рядом с ним. Подойдя к нему, я коснулась его могучего мокрого тела. Близкое, родное тело Урхо, которое совсем скоро покинет меня и будет принадлежать другой женщине, его жене, долг к которой он обязан исполнить. Не станет и его руки, мягкой и теплой, которую я люблю и которая любит меня. Все уйдет. Это чувство невысказанной боли все чаще навещало меня. А ливень все не прекращался. Слезы мои смешивались с дождем и все застилали вокруг. Его атлетическая фигура украшала мокрое поле, простирающееся во вселенной. Раскинув руки, он кричал: "Рита моя, я умер. Я не могу". Потом Урхо поднялся во весь рост, взял меня на руки и понес как пушинку в лес, целуя при этом. На меня капали капли то ли его слез, то ли дождя. Глаза его были воспалены. Освободиться от ливня не представлялось возможным. Прижавшись к дереву с ответвлением, ветки которого обвили нас, не желая отпускать, с них струилась вода. Прислонившись к ним, мы слились в поцелуе и любви нежных чувств, подаренных нам природой. Я не сопротивлялась, я была далека от действительности, чувства прекрасных минут захватили нас. Из глубины леса появилась какая-то семья и проследовала мимо нас . Урхо даже не пошевелился, чтобы привести себя в порядок. Так мы и сидели в этом ответвлении, тесно прижавшись друг к другу, пережидая ливень, который не кончался. Решено было двинуться в путь. Справившись с оставшейся провизией, мы направились к станции. Выйдя из леса, трудно было поверить, вокруг были не лужи, озера с мелким дном. Хлюпая и продвигаясь, мы шагали как исследователи или туристы. Я начала хохотать. Урхо молчал, потом стал говорить вкрадчиво: "Так нельзя, Рита. Почему ты смеешься?" А я не унималась, и сама не могла понять, почему смех душил меня. Мой оптимизм всегда брал верх и музыка побеждала, а слезы ушли. Я шла и пела, пела песню "Рожь". Урхо любил эту песню. Она как раз подходила к нашему настоящему положению – поле, лес, склонившаяся трава от ливня.

Добравшись до станции, мы, наконец, втиснулись в вагон. С собой мы принесли целое озеро мокрой, хлюпающей лужи. Стараясь не замочить никого, мы ежились в мокрой одежде, сторонясь от людей. С нас стекали ручьи воды. Урхо был сдержан и стеснителен. Он стоял, держа мою руку, и мы оба, точно провинившиеся, стояли, ожидая конечной станции. Итак, усевшись в метро, мы добрались до Парка культуры, а там до Фрунзенской набережной, где я жила. Вошли в мою маленькую кухню, где я сразу же стала готовить яичницу глазунью, которую Урхо очень любил. Подав Урхо яичницу, я побежала греться в теплой ванне. Лежа в теплой ванне, я вспоминала нашу поездку, которую действительно нельзя никогда забыть. Я закрыла глаза в забытьи и на минуту снова оказалась в поле, где лил дождь или целый поток дождя, трава помята после наших тел и уже никогда мы не вернемся туда, где были искренне счастливы. Все уходит, и вот сейчас я попробую предложить Урхо остаться у меня, чтобы просушить одежду, и всю ночь лежать рядом с ним на очень узенькой кушетке, отчего в течение ночи коленка затекает, прикасаясь к холодной батарее, и нога становится деревянелой, но я согласна так уснуть, чувствуя рядом его родное, могучее, мягкое тело. Немного придя в себя, мы пели "Московские окна", "Рожь", послушали пластинку еще одной новой песни. Мне казалось, новая песня мне не подходит, но Урхо утверждал, что песню я чувствую, и это песня именно моя. Эта песня называлась "На кургане". Урхо не остался. В восемь часов Урхо ушел. И вновь осталось что-то недоговоренное, недосказанное. Опять ожидание звонка и постоянное ощущение себя в западне, из которой выбраться даже не стремишься, а погружаешься все глубже и стремишься в нее, надеясь в этом найти выход. Но выхода нет. Чувство любви к Урхо захлестнуло меня или налетело как коршун, неожиданно и негаданно. Вместо того, чтобы мигом отбросить и разорвать нить, случайно затянувшую меня в авантюру, я , напротив, металась и благоустраивала то ветхое , что не мое, которое совсем скоро будет разрушено, хочу я этого или нет.

ПОЕЗДКА УРХО В КИСЛОВОДСК

Двухлетняя учеба Урхо подходила к концу. Врач в школе, который лечил Урхо, предложил ему использовать возможность профилактического лечения кишечника в Кисловодске на Северном Кавказе. Возможности для студентов в Высшей Партийной школе были прекрасные и, конечно, не воспользоваться ими было бы неразумно.

Урхо сообщил жене, что поедет лечиться по путевке в Кисловодск и они вместе по его возвращении потом вернутся в Финляндию. Но как всякая женщина, беспокоясь заранее, что ее муж уедет раньше, чем с ней встретится, не испытав тепла жены, спешила поскорее опередить события и явиться собственной персоной до того, как он отправится лечиться в Кисловодск. После разговора с женой по телефону Урхо пришел ко мне немного обескураженный и в замешательстве: "Моя жена совсем не понимает меня и она не хочет, чтобы я ехал лечить желудок в Кисловодск". Успокоившись немного, он сказал: "Но конечно, Рита, я поеду, это решено". И жена скоро приедет до его отъезда на лечение.

Планы, которые мы строили с Урхо, побывать еще один раз в Большом театре, свободно пообщаться дома, так как экзамены у него закончились, даже собирались побродить в ближайшем Подмосковье - все мигом рухнуло. Вновь предстояло столкнуться с препятствиями, за которыми следовала пустота и безвыходность. Продолжая встречаться со мной, обладая мною, Урхо каждый раз повторял: "Всегда, Рита, я думаю, что был с
тобой слишком мало". Когда до приезда жены оставались считанные дни, Урхо, гуляя со мной, старался вести себя сдержанно и потом признался мне, что в прошлые приезды его жены все его мужские достоинства бывали не в форме, долг мужа в постели он выполнить не смог. Жена, конечно, почувствовала его замешательство, но Урхо стал рассказывать ей, что в столовой в школе всем студентам обязательно добавляют в питание таблетки от излишних желаний к женщинам. Поверила ли она в его басни или нет, но он естественно не хочет вновь ее подозрений. Урхо готовился быть примерным супругом и давал мне понять своей чрезмерной сдержанностью, что для нас с ним наступил пост. Но мы все равно продолжали с ним встречаться, хотя все это носило порой характер сдержанности. Иногда гуляя в нашем парке, мы снова целовались, и руки наши сами находили друг друга. Проводив меня как-то, он зашел на минутку и, уходя, снова вернулся, обнял меня и стал целовать мои глаза, губы, довел обоих нас до изнеможения. Свалив меня на диван, обладая силой бывшего мастера спорта по боксу, огромный, большой Урхо держал меня в объятиях и смотрел на меня такими родными, добрыми, серыми глазами с длинными ресницами, в них была скрытая печаль, любовь и замешательство. Мы оба замерли перед сражением в любви, но вдруг его сила воли взяла верх. Он выпустил меня из объятий, быстро натягивая брюки и застегивая их, он дрожащей рукой пытался причесать непослушный завиток своих волос, спадающий постоянно ему на лоб. Этот завиток волос бесконечно ему шел. Он выпрямился и встал. Попросил проводить его до моста. Оба помятые, неуютные мы шли как провинившиеся дети, не изведавшие сладости. За весь путь до моста Урхо сказал мне только одну фразу: "Рита моя! Я знаю, мы хорошо жили бы с тобой. Я это уже знаю". Я ответила только: "Да, родной". От слов Урхо сердце мое подпрыгнуло, от слов Урхо как бы зовущего меня в свои объятия, но одновременно уходящего от меня. Проводив Урхо до моста, я еще долго ходила вокруг, чтобы не сразу вернуться в объятия нашей кухни, нашего крошечного уголка, где мне все напоминало о только что ушедшем мужчине, любящем меня и любимого мною. Но домой все равно возвращаться надо было. Как сейчас помню, я зашла в гастроном и в хлебном отделе купила буханку черного хлеба кирпичиком. Я делала все автоматически, не совсем отдавая себе отчет, зачем и для чего мне это нужно. Я сознавала, что каждая встреча с Урхо - это предпоследняя встреча и сделать ее последнею зависело только от меня, но ни я, ни он не захотели закончить раньше ни на день. Придя домой, не раздеваясь, я отломила горбушку совсем теплого хлеба, как видно, его незадолго сгрузили и сразу же передали в продажу. Подсолив свою отломленную горбушку, я стала есть ее, запивая собственными слезами. Слава Богу, никто не видел моих крупных слез. Мама с дочерью ушли гулять в парк. Дома никого не было. Создав сама себе ситуацию ложного временного счастья и Вполне сознательно затянув себя в капкан, из которого надо было найти в себе силы выбраться, но на меня нашло полное опустошение, и я оставалась бессильной и бездеятельной ко всему происходящему.

Урхо безусловно был истинный эгоист, думающий только о себе, о своем благополучии и о будущей карьере. Он хорошо знал, что я не меньше его страдаю хроническим спастическим гастритом кишечника, что вместе с ним мы часто прибегали к различным слабительным средствам. Он должен был позаботиться обо мне и помочь мне, своей Рите, поехать вместе с ним лечиться, как каждый порядочный муж, мужчина, старался как-то на месте, поблизости устроить свою женщину. Если бы Урхо мог тогда помочь мне, он поступил бы как джентльмен, который, живя с женщиной два года, да не просто женщиной, а любимой им Женщиной, помог бы ей. Но Урхо, конечно, отбросил эту мысль и постарался отойти от этой мысли, чтобы напоследок поехать на юг и побыть вместе с Ритой. На это он был не способен. Он был иначе устроен, да, он любил меня, но сейчас это отодвинулось в сторону или удобно было отодвинуть в сторону. Он готовился перед женой предстать верным мужем, ожидавшим свою жену. И он выполнил свой долг. Встретив ее, он водил ее на Сельскохозяйственную выставку, покупал там модные сервизы из хрусталя, чтобы потом, по приезде в Финляндию, приглашать гостей и рассказывать о красоте столицы - матушки Москвы. А в это время Рита дома, после работы старалась выкроить крохи, чтобы сварить суп для мамы и дочери. Сейчас, после половины прошедшей жизни, я могу смело анализировать Поведение мужчины, любимого мною до безрассудства, а тогда я просто была парализована от каких-либо возражений или недовольства. Я любила и была послушной красивой собачкой, которая не помышляла о протесте или, вернее будет сказать, не замечала или старалась не замечать каких-либо отклонений в отношениях ко мне Урхо. Это и есть так называемая слепая любовь, не видящая главного, которое просто нельзя не видеть. Так любить следует лишь того мужчину, который постоянно заботится не только на словах, а дорожит каждым жестом женщины, хотя такие мужчины давно вымерли, но и все-таки нельзя любить слепо: давать разрастаться большому чувству, так как не ждет женщину ничего хорошего в доме скупого расчетливого мужчины. Но к Урхо полностью это не относится, только при той ситуации, когда он находится при двух женщинах.

Урхо был несомненно прав, говоря не случайно, что мы бы жили с Урхо хорошо. Я понимала его и он меня, нас связывала песня, и в дальнейшей жизни могло бы все идти так: музыка, творчество, великое счастье, сопутствующее влюбленным до конца. У нас были общие интересы. С Урхо у нас всегда была тема для разговора, мы как бы оба философа. Часто он мне рассказывал комические случаи, хотя некоторые эпизоды всерьез нельзя было принимать, но бывали моменты, что я просто соглашалась с ним в той или иной ситуации. Словом, нам с Урхо было хорошо всегда. За два года мы поссорились один раз, если это можно было назвать ссорой. Он, как-то встретившись со мной, захотел пойти ко мне сразу. Я же почему-то заупрямилась, желая гулять еще. Он обиделся и решил, что я не хочу его принять дома. Эта минутная ссора кончилась тем, что мы завернули за угол, спустились с моста и пошли ко мне домой. Я всегда уступала моему Урхо. В семье всегда кто-то из супругов должен уступить, и я, любя этого человека, делала первый шаг. Но уступать не самодуру или просто потребителю и деспоту, а другу в счастье и беде, словом, на которого можно положиться.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Еще один неприятный эпизод из нашей жизни с Урхо, о котором следует, наверное, написать, хотя и больно и грустно все это вспоминать. Случай, который раскрывает всю сущность моего Урхо. Но, сглотнув обиду, я снова продолжала жить с ним, так как мы, женщины, слабые, когда любим. Такой была и я!

Урхо ездил в Финляндию на летние каникулы, а я устроилась работать на строительную английскую выставку, буквально рядом с домом. Это была летняя выставка, временно снимавшая место в парке Горького. Прочитав объявление, я незамедлительно устроилась. Работа, в основном, была на кухне, надо было разливать кофе или резать хлеб и потом выходить и разносить в зале работающему на выставке персоналу. Завоевала симпатию двух милых тоненьких англичанок, оставив своих мужей, они также поехали на заработки в СССР. С нами работала также переводчик с английского, наша русская девушка. Нося хлеб и кофе, я быстро передвигалась, стараясь точно выполнить, что от меня требовалось. Не замечая никого, я носилась взад и вперед. К концу работы с поднятым настроением я выбегала на набережную и стремительно шествовала домой. Я бежала сразу же на почту до востребования, там я получала письма от Урхо. За все его каникулы пришло всего лишь два письма с маленькими открытками, которые перед сном я всегда прочитывала. Время быстро бежало. Работа на выставке подходила к концу. Она закрывалась через неделю. Англичане собирали всю выставку и собирались в путь. Скоро должен был вернуться с каникул мой родной Урхо, и я очень ждала его. В субботу в двенадцать часов раздался телефонный звонок. Это, конечно, был Урхо. Мы договорились, и он приехал, кажется, после четырех часов. Урхо бывал очень важный, сдержанный, когда он приезжал из дома. Он был первые минуты молчаливым и немного скованным. Рассказал мне, что в Финляндии очень красивая осень, но он стремился ко мне и очень, очень скучал, рассказал, что написал мне два письма у озера, которые я от него получила, говорил, что он постоянно думал обо мне. Потом он достал сумку и показал мне вещи, привезенные из дома, почти новые, после сына и дочки, хороший костюмчик и куртку сына. Красненький костюмчик дочки мне понравился, и Урхо отдал его мне. Он просил сдать в комиссионный, предполагая, что стоит все, конечно, копейки, но все равно пригодится нам с ним. Я его успокоила, сказав, что вещи хорошие и дадут за них приличную или просто хорошую сумму. Тогда он сказал:" Рита, мало дадут или много, поделим пополам тебе и мне". Это было совсем по-Божески, и, конечно, сердце мое было переполнено и радостями, и ожиданиями с появлением Урхо. Совсем немного надо, чтобы сделать женщину счастливой. Но все не так кончилось, как предполагалось и хотелось.

Наверное, лучше было бы, если бы я умолчала и вовсе не вспоминала этот предательский эпизод из нашей жизни с Урхо. Вспоминать об этом больно и стыдно за Урхо. Я сдала привезенные вещи Урхо в комиссионный магазин, который находился в нашем районе на Комсомольском проспекте поблизости. Как я и предполагала, вещи оценили на очень приличную сумму. Встретившись с Урхо, я показала ему квитанцию. Он был обрадован и просто не мог поверить, увидев приличную сумму оценки вещей. Настроение наше было приподнятым, каждый из нас в мыслях уже предположил что-то приобрести на полученную сумму. Через четыре недели я получила деньги. Все было продано. На душе было радостно. Я ждала Урхо, чтобы обрадовать его и отдать деньги. Когда Урхо пришел, я отдала ему, предвкушая приятное с полезным, аккуратно сложенную приличную сумму денег, было там примерно 1600 рублей или больше. Огромная улыбка озарила его лицо. Забрав все деньги, он вытащил из пачки пять рублей и положил мне на стол. Как бы он бросил официанту или портье в гостинице за хорошее обслуживание. От неожиданности и от такого предательского поступка все мое существо охватил страшный протест несправедливости ко мне любимого мною человека, в которого я так верила и которого продолжаю любить. Я услышала сильный стук своего сердца, отбивающего такт, который отдавался также в висках; спазмы в горле, слезы, готовые брызнуть каждую секунду. Быстро выйдя из кухни, я поведала матери о случившемся. Мама сказала мне: "Немедленно верни ему эти пять рублей. Как же ему не стыдно!" Но эти несчастные пять рублей так и остались лежать на кухонном столе. Урхо пригласил меня в ресторан, и мы ушли.

Живя с маленькой дочерью и матерью, я экономила, как могла. Естественно, я уже наметила на эти деньги, половина из которых причиталась мне, купить дочери туфельки, а маме теплые колготки, остальное распределить на продукты. Урхо не сдержал свое слово о разделе денег пополам, а я не смогла их разделить и подать ему его половину. Увидев приличную сумму денег, его природная скупость заслонила благородный порыв поделиться с той, которая скромно ждала и верила. На минуту Урхо показал все свое лицо, каков он есть на самом деле. Урхо, конечно, трудно было понять нашу систему в СССР, систему баснословно низких ставок, то есть нашей зарплаты. Сам он получал стипендию около двух тысяч, то есть 1800 рублей на одного человека, превышающую весь мой прожиточный минимум на трех человек в месяц, мамина пенсия, алименты дочери и моя зарплата 85 рублей в месяц. Надо отдать справедливость Урхо. Он систематически помогал мне. Как получал стипендию, давал двести рублей в месяц. Хотя отлично понимал каждый раз, давая мне эти крохи, что эта помощь просто на хлеб и сахарный песок. Я не виню Урхо, здесь нет его вины, ему платили стипендию, и он ее получал. И вообще я не напрашивалась ни на какую помощь. Урхо сам стал делиться со мной. Я никогда не просила Урхо помочь мне и не смогла бы, такой мысли мне и голову не приходило. Говорят: "В любви самое убийственное и самое расхолаживающие - это денежная просьба".

Урхо, конечно, мог бы пригласить меня вместе с ним поехать и полечиться в Кисловодск. Он имел такую возможность. Ему в школе давали возможность подработать, учитывая его знания лучшего студента, студента целеустремленного, способного, знающего хорошо пишущую машинку. И ему решили помочь. Он печатал на машинке и старался хорошо подработать, но для себя. Ему и в голову не приходило позвать меня с собой в Кисловодск. Здесь есть и моя вина, большое упущение с моей стороны, что я совсем не думала о своем здоровье, а Урхо только и делал, что лечился и обследовался. Я не припомню, чтобы у нас с ним был разговор, возможно вскользь Урхо и говорил мне, но это не было его целью, а я, зная свои финансы, и не помышляла. Хотя я хорошо помню, как ныло мое сердце, предчувствуя массу возможностей у мужчины, когда он отдыхает один. Эти страшные мысли то одолевали, то убегали от меня. Да, если бы мы могли поехать тогда вдвоем, это был бы благородный поступок любящего мужчины джентльмена, и я его вполне заслужила. Это был бы по сути чудный финал. Но он не состоялся, и не случайно - я не имела средств и Урхо, любивший меня, не предложил своей Рите поехать вместе с ним лечиться и еще раз по-настоящему побыть вместе. Но этого не случилось. Судьбе было угодно, чтобы Урхо лечиться поехал без меня. Урхо улетел в Кисловодск, и я снова его ждала. Дни тянулись медленно, погода стояла плохая. Все время лил дождь. Небо как бы плакало вместе со мной.

В конце недели я уехала к приятельнице на дачу. Это была очень гостеприимная семья, особенно мать. Ее дочь - моя приятельница. Мне некуда было преклониться дома, тяжело, невыносимо. Все было связано с Урхо, тем, который был мне другом, но и он мне изменил - все время молчал. Поэтому на приглашение поехать на дачу я откликнулась или ухватилась за него, чтобы заглушить тоску об Урхо. Но это самообман. Человек не может уйти от самого себя, куда бы он не уехал. На даче пришлось высиживать то в комнате, то на террасе.

И еще неприятный момент, о котором я забыла и думать в связи с отъездом Урхо, все вылетело у меня из головы. Оказавшись на даче, я столкнулась с обстоятельствами, от которых нельзя было уйти, а приходилось терпеливо выслушивать брата подруги, которому я всегда нравилась. Больше того, какое-то время он был влюблен в меня и преследовал меня, хотя я не давала ему абсолютно ни малейшего повода к ухаживаниям. Находясь в том состоянии, в котором я была, проводив Урхо в Кисловодск, я забыла о том, что на даче я могу встретиться с братом моей приятельницы Сережей. И когда за столом появился Сережа, от неожиданности я готова была сразу же уехать назад домой. Сережа был очень внимателен ко мне и после обеда пригласил нас со своей сестрой поиграть с ним в бадминтон. Двигаться я обожала. В игре я немного отвлеклась от своего состояния безвыходности. Долго играть не пришлось, начался снова дождь. Появились соседи по даче, и вечер прошел без особых происшествий. На следующий день все собрались в лес. День выдался - чудо. Было жарко, но сыро и совсем без кофты не пришлось побыть, а хотелось погреться или позагорать. После ужина все уселись играть в карты. Мне не было дано понимать игры в карты, я вышла на воздух и стала смотреть на звезды. Мне казалось, что сейчас, закрыв глаза, я представлю, что делает мой Урхо. Но где-то дико закричала кошка, потом раздался собачий лай, и все рассеялось в миг. Вышли дачники, вместе с ними моя приятельница. Она хотела чем-то поделиться со мной. Спустившись с крыльца, мы завернули за сарай и медленно пошли от дома. Возвращаясь обратно, подходя к дому, я увидела, что Сережа поджидает нас. Он всячески ждал случая побыть со мной вдвоем. Пройдя мимо него, я вошла в дом, где уже всех пригласили к чаепитию. У меня же была только одна мысль: завтра же уехать обратно домой. Но вечер был впереди, надо было продержаться, чтобы кого-то не ранить, не обидеть словом. Настроение мое было упадническим, и мать Сережи заметила это, так как наблюдала за мной; мать, влюбленная в своего сына, была заодно с ним! Именно этого разговора я и опасалась. Придвинув стул поближе ко мне, она стала усиленно ухаживать за мной, подкладывая мне кексы с конфетами. Обожая сладости, я ни до чего не дотронулась. Наше русское гостеприимство иногда переходит границы. Уговаривая меня съесть то или другое, она, наконец, успокоилась. Это была очень милая интеллигентная женщина. Наконец, ей удалось рассеять мое настроение, и мы разговорились о музыке, о моем хоре, где мне удалось поездить со своим коллективом и т. п. Я хорошо знала эту женщину, так как это была все-таки мать моей приятельницы - сестры Сережи; я знала, что она обязательно затронет тему о своем сыне, поэтому, не дав ей опомниться, я встала, чтобы уйти к себе в комнату, где мы с приятельницей всегда находили тему для разговора. Но мать ее усадила меня обратно и вкрадчиво начала своим монотонным голосом выводить каждое слово, давая мне понять, как она любит своего сына и, конечно, хочет его счастья. Это я уже слышала не однажды. Но мать остается матерью. А мне только оставалось выслушать ее. Как видно, она взяла за цель доконать меня, и я не ошиблась. Наконец, наклонившись ко мне, она довольно вызывающе смело спросила меня: "Маргариточка милая, скажите мне, чем же Вам не нравится мой Сережа?" Такой смелый и беспринципный вопрос немного смутил меня. Но при всем моем нервном напряжении мне удалось ответить довольно спокойно: " Милая Елизавета Петровна"- сказала я ей: "Ваш Сережа милый молодой человек, но он не в моем вкусе": Встретив непонимающий взгляд матери, я встала, поблагодарив за вкусный чай, и вылезла из-за стола. В лице матери Сережи я обрела врага. Сережа действительно был интересный молодой человек, но мне какое дело! С рассветом надо было уйти еще до завтрака, встречаться ни с кем не было желания. Если понадобится, то вылезти в окно и уйти на станцию. Смелости у меня не отнять. Я никого и ничего не боялась. На другой день я была уже далеко от дома моей приятельницы, где мне было не по себе и портить кому-то настроение просто не имела права, поэтому уехала. Единственно, что могло неприятно обернуться для меня, это если бы я заблудилась, свернув не на ту тропу в лесу. Этим бы все и кончилось. Но мне повезло, меня подобрала дородная особа на своем маленьком пикапе. Она остановилась и сама пригласила отвезти меня до Москвы. Была крайне удивлена, что я вылезла на ближайшей станции. Ее пикап не внушал мне доверия следовать дальше. Поблагодарив ее, я спросила, сколько я ей должна, она запросила три рубля. Расплатившись с доброй толстухой, я ее покинула. Опустившись на скамейку, я стала ждать электричку. Добравшись до дома, рада была своей маленькой кухне. Напившись чаю, я уснула. Лишняя неприятность даже полезна для усвоения любого урока. Так и закончилась моя вылазка на природу. Все равно это была смена впечатлений, и я не жалела, что проветрилась.

Вернувшись из Кисловодска, Урхо сразу же мне позвонил и незамедлительно пришел. Вид у него был виноватый, точно у провинившегося кота, залезшего в чужой чулан. Он избегал смотреть мне в глаза, но обнял меня, прижав к себе. Потом он лег на кушетку, заложив руки за голову. Он о чем тс думал, глаза его смотрели мимо меня. Он был как бы в смятении провинившегося мужа. Я поняла все, как только встретилась с ним после возвращения из Кисловодска. Лежа рядом с Урхо, я ощутила холодок, исходивший от него. Я потеряла Урхо на месяц, и все из-за того, что была большая нужда. На лице Урхо сияла голая правда - измена своей Рите, измена, которую он даже не пытался скрыть. Немного оправившись с дороги, он стал рассказывать, что там в Кисловодске одна грузинская пара, отдыхавшая вместе с ним, проявляла о нем большую заботу, чтобы Урхо не скучал. И ему, как всегда, крупно повезло. Главный врач санатория удостоила его своим вниманием. Бесспорно, через ее руки прошла не одна сотня таких новичков, как Урхо. Обласкав Урхо, она его получила. И Урхо клюнул, забыв на время о своей наивной Рите, которой всегда было уготовлено ждать. Я молчала, сглатывая комок обид, ни о чем не расспрашивая и не допытываясь. Он сам достаточно намекнул мне, оставалось лишь проглотить. Но я любила Урхо и, конечно, простила его, забыв обо всем. Наше духовное чувство любви вытеснило случайную связь в Кисловодске, и мы вновь обрели себя в песне. Я понимала, что, как всякий мужчина, Урхо не мог оставаться один, особенно на юге. Но только скотское чувство случайной связи не может оставить след духовности глубоких чувств. Оно также быстро испаряется, как и настигает. Тем более, что Урхо не был из тех мужчин, у которых секс стоит на первом месте. Урхо не был котом, который не слезает с женщины. Он умел любить и быть верным, обязательным и всегда пунктуальным. Если любишь мужчину, надо уметь прощать его. Не умеешь простить, значит, не хочешь понять его, следовательно, не любишь. Разное состояние чувства обиды иногда посещали меня в отношениях с Урхо. Гуляя вместе с Урхо в парке, он вдруг освобождал свою руку из моей руки, стараясь казаться независимым и свободным. Я, естественно, обижалась и прятала свои слезливые глаза, украдкой вытирая их. Заметив мое состояние, он сердился и говорил в свое оправдание: "Ты, Рита, хочешь, чтобы нас заметили какие-то товарищи и написали моей жене, что я в Москве гуляю с девушкой за ручку". Но Урхо был отходчив, мы быстро мирились и украдкой целовались. Урхо был мужчиной сильной волевой натуры, он знал, что он хочет. Но, естественно, Урхо хотел остаться кристально чистым. Но в жизни ничего не проходит бесследно, все всплывает на поверхность. Таковы законы природы. С Урхо нам было всегда хорошо, мы понимали друг друга.

РАССТАВАНИЕ

Времени или дней осталось в обрез. Урхо надо было собираться в Финляндию домой. Не просто собрать чемоданы и увязать подарки, а упаковать массу книг, собранных за два года его учебы в Москве. Дел была масса, сбор разных бумаг. Словом, забот перед отъездом было достаточно. Урхо просил меня приезжать на Ленинградский проспект встречаться с ним около школы, тем самым облегчить его сборы. Мы встречались, вместе обедали. Рядом с его школой, в огромном сквере, было большое, очень красивое застекленное кафе. Там мы садились и ели. В России очень вкусно приготавливали пельмени. Потом он уходил собирать книги. Я его оставалась ждать, сидя на скамейке в скверике. Через час он вновь возвращался, и мы шли гулять. Иногда он ехал ко мне обратно домой. Один раз я прождала Урхо четыре часа, с двенадцати до четырех. Я уже отчаялась, все мои конечности онемели. Я переходила с одного места на другое. Устала сидеть и ходить. А Урхо все не появлялся. Несколько раз я доходила до метро, спускалась вниз, готовясь сесть в поезд и уехать домой, тем самым облегчить конец расставания, но не смогла. И снова поднималась в надежде, наконец, увидеть его. Урхо, конечно мог бросить увязывать вещи и прийти на пять минут, чтобы ободрить меня. Возможно, он лег и уснул. Так я и не узнала, чем он был так перегружен, что не смог выйти. Я не спросила его ни о чем.

И так все закончилось, страшный день конца настал. Решено было мне на вокзал не ходить. Это было бы тяжело или невыносимо, а для него просто рискованно. Побыв у меня дома, мы медленно двинулись к метро. Прошли наши любимые места, где мы гуляли на набережной и подошли к мосту. Прислонившись к столбу, который держит мост, Урхо прижал меня к себе так сильно, что я не могла дышать. Он взял мое лицо своими большими, мягкими, родными, теплыми руками и целовал мне глаза, нежно целовал мои губы, он целовал мои волосы. Сновали прохожие, но мы не замечали никого. Я стояла будто застывшая, горло мое пересохло и если я пыталась что-то сказать, то Урхо сразу целовал мой рот. Слово так и оставалось недосказанным. Я не хотела выходить из его объятий, а он стоял и не двигался. Наконец, он сказал: "Я ухожу, Рита, знай, моя Рита, я люблю тебя вечно". Он рукой смахнул слезу, его глаза так покраснели, что на секунду я решила, что из них идет кровь. Веки глаз были вспухшие, а тонкие кровяные жилки внутри глаз надулись от нервного напряжения. Этого мне не забыть никогда. Урхо шел и постоянно оглядывался и махал мне рукой. Народу у метро еще было не так много. Я видела, как он вошел и еще раз помахал мне. Купив билет, Урхо снова показался в дверях и больше я его не видела. Я продолжала стоять, не двигаясь, словно ожидая его. Глаза мои были настолько опухшие и лицо стало от этого как булка, а голова была словно разбухший тяжелый котел. Я заставила себя сдвинуться с места и пошла. Перейдя небольшую дорожку, села на скамейку, потом встала и пошла. Оказавшись в булочной, купила там четыре коржика, которые любил Урхо. Коржики съели дома. Я ела автоматически. Дочь моя удивленно смотрела, так как впервые наблюдала, что я вдруг ем сладкое белое тесто. При таком стрессе можно было съесть и сырого быка. Голова моя так трещала и разрывалась, что пришлось принять третью таблетку цитрамона, которая не сняла боль. Мама ужаснулась моему виду. Глаза были настолько опухшие, что видны были лишь узкие щелки, будто это была не я, а какая-то толстая узкоглазая кореечка. Мама предложила мне примочки из густого холодного чая, которые хорошо и быстро снимают отечность на веках. Но мне было все равно. Поблагодарив ее, я закрылась с головой и затихла. Где-то в тайне я надеялась, что Урхо может быть позвонит мне с вокзала. И около десяти часов, за десять минут до отхода поезда, Урхо позвонил. Это был тяжелый разговор. Вместо голоса у меня вылетали хрипы, голос сел и не слушался. В первые секунды Урхо испугался и не узнал мой голос. Он закричал в трубку: "Рита". "Да, Урхо, родной, я не могу говорить". В трубке раздался сильный бас: "Я ухожу, Рита, я не забуду тебя никогда". Все стихло. И я вновь закрылась с головой, больше я уже ничего не ждала, я была в состоянии шока, будто меня пропустили через моечную машину и выбросили как ненужное отребье.

Но настал день, надо было жить и брать себя в руки. Жизнь продолжалась, заботы о хлебе насущном поглотили меня. Для меня начался новый этап в жизни, я должна была учиться ходить. Надо было выжить.

Просыпаясь утром и тут же вспоминая, что Урхо больше нет со мной, я с комком в горле тоски и обид заставляла себя улыбаться и не показывать свое настроение дома, чтобы избежать лишних вопросов от матери. Я боялась разреветься. Выходя из дома, чтобы просто завернуть за угол и зайти в гастроном, я сразу же сталкивалась со своими душевными болями, как специально все восставало против меня. Сразу же за моим домом протекала Москва-река, за которой просматривался наш знаменитый заповедник с Урхо - парк им. Горького. Он как бы манил меня издалека, посмеиваясь и отрезвляя голой действительностью. И эта музыка, отрывками доносившаяся из парка, зловеще давила на уши, мелькали гуляющие пары в парке. Словом, никому не было дела, что Урхо уехал. Жизнь не могла прекратиться, мир жил и заставлял жить вместе с ним. Судьба дает нам испытания, мы расплачиваемся за боли других, которых заставили страдать. Тогда я не задумывалась, как я обидела своего мужа, который также страдал, потеряв меня и дочь. Он просто не хотел жить.

Любимая Рита!
Признаю себе, что Ты не пишешь мне. Это жаль. Причины не знаю. Только думаю, что Ты решила перестать писать, думая обо мне. Пожалуй думаешь, что мне будет плохо дома.

Но, Рита моя, плохо, что не могу говорить с тобой, плохо, что не могу видеть тебя, хотя раз-так было бы мне легче. Жизнь идет дальше, и мне остались только воспоминания о Тебе и о хороших встречах и событиях с тобой.

Знаешь ли ты, моя Рита, что приближается Рождество и новый год. Помнишь, какие хорошие моменты мы провели вместе. Помнишь песни "Товарищ мой". "Аве Мария". "Финляндия" и помнишь ли Ты такую песню, как "Не улетай"... Я был на концерте. Один русский певец пел "Бухенвальдский "-точно не знаю названия этой песни. Ну ты знаешь. И мне казалось, что я не здесь дома, а там у тебя. Так сильно музыка влияет на меня и сильные и крепкие связи существуют между нами.

Рита, люблю тебя вечно и надеюсь встретиться еще раз с тобой - и так начнем все сначала... Скажи, пожалуйста, привет от меня маме и Ольге. Обнимаю и целую крепко и тысячи раз Тебя. Твой Урхо.

Обокрала самою себя, оставшись без творчества и Урхо

Моя удивительная легкомысленность или витание в облаках порой могла сравниться с детским мышлением. Наш хор собирался в коммерческую поездку по Японии на 3 месяца. Но мои мысли были далеки от этой поездки. Зная, что до отъезда Урхо оставались считанные 2-3 месяца, из которых 3 недели он должен был провести на лечении в Кисловодске, но я упорно цеплялась за эти дни, как бы ловя последнее дыхание. Эта поездка была бы большим подспорьем, большой материальной подмогой нам с дочерью и мамой.

Уникальный случай, как сказала моя приятельница из хора Галя Овчинникова: "Захарова отказывается от коммерческой поездки по Японии. Маргарита одумайся". Я любила Урхо и сделала выбор. Не изменила Урхо, не ухватилась за тряпье, магнитофончики и различные новшества, хотя обожала все красивое и стремилась хорошо одеваться. Директор хора много раз звонил и просил забрать мое заявление об уходе, которое я передала инспектору хора, и тот, ухватившись за него, быстро передал в дирекцию хора . Был большой лимит и каждое свободное место было надеждой артисту хора. Лишний человек смог бы поехать, своим уходом я кого-то осчастливила и слава Богу. Отношение ко мне администрации хора, а также профессора В.Г. Соколова, который ценил мой голос, чистоту интонации, мой тембр, не мог понять, почему вдруг я покинула хор. Так, пожалуй, способна любить только русская женщина, русская душа, жертвуя семьей, своей работой бескорыстно, отдавая всю себя целиком, ничего не требуя взамен. "Да - Рита моя, русская женщина умеет любить и ждать", - постоянно твердил Урхо, вернувшись из Кисловодска. Жаль, что я не обладала целеустремленностью и сильным характером. Самое правильное было бы покинуть Урхо первой и уйти с его дороги, а не строить замки на песке. Я бы не так тяжело перенесла боль утраты расставания с Урхо. Работая на гастролях в Японии, уставая, я бы не имела времени упиваться воспоминаниями. Три месяца гастролей по Японии закалили бы меня. Но я вновь совершила грубую ошибку, покинув коллектив, где меня любили и уважали, а жизнь творчески вдохновляла меня.
Словом, я обокрала самою себя, оставшись без творчества и без Урхо.

Современная женщина
нигде не живет, она
парит в собственном эфире.

Джон Голсуорси

ЗВОНОК ИЗ ХЕЛЬСИНКИ

По прошествии трех лет однажды в нашей 5-ти метровой кухне, в Москве на 7-ое ноября, часу в восьмом вечера, когда я готовила стол к празднику, раздался телефонный звонок.

Подняв трубку, я услышала голос телефонистки: "С Вами будут говорить Хельсинки - минуточку". Сердце мое так и подскочило, и застучало. В кухне я находилась не одна - мой знакомый Антеро в это время нарезал колбасу, это был финн!

Не задумываясь ни на секунду, я выставила Антеро из кухни; держа в руке нож, он появился в комнате, где мама с дочкой расставляли посуду. Увидев Антеро стремительно выбежавшего из кухни ножом в руке, мама не на шутку перепугалась. Мое состояние в эти минуты безошибочно можно было назвать состоянием психоза. Руки мои дрожали, сердце отстукивало так сильно, что удары своего сердца я отчетливо ощущала в ушах и без труда могла бы их сосчитать, в висках звенело. Автоматически, забравшись под одеяло и накрывшись с головой с телефоном в руках, я стала ждать родной мне голос из Финляндии. Низкий бас Урхо прозвучал в телефонной трубке:"Рита моя! Ты одна? Как ты живешь? Как мама? Как Ольга?" Впервые в жизни я соврала Урхо. "Да родной - я одна!" "Рита, мне плохо, я очень скучаю о тебе, я привык жить с тобой - мне трудно жить без тебя". "Сейчас я дежурю в редакции и слушаю твою пластинку, где ты поешь для меня Аве Марию. Я не забыл тебя и никогда не забуду твой голос, Рита, лучший в мире, я думаю, и это правда! Я скоро приеду в Москву, я еще буду звонить. Пока, Рита!" Снова все стихло.

В ушах звенело, состояние удушья под одеялом становилось невыносимым, сбросив с себя все, я столкнулась с глазами матери, объяснив ей все, я ее успокоила; выходя из кухни, мама проговорила: "Сумасшедшая!" Но я пропустила ее слова мимо ушей, находясь как в тумане, не совсем понимая, что происходит, но ясно поняла слова Урхо: "Я скоро буду в Москве". Этот неожиданный телефонный звонок принес мне ощущение надвигающегося счастья, в душе моей ликовало - хотелось броситься в пляс. С этим счастливым чувством я позвала бедного Антеро, который послушно устроился в ванной комнате, где назойливое журчание стекающей воды в туалете, совмещенного с ванной, не прекращались ни на минуту. Войдя в кухню все с тем же ножом в руке, Антеро снова принялся нарезать колбасу. Он ни о чем не расспрашивал, но поглядывал на меня с недоумением. Но телефонный звонок раздался вторично, и телефонистка вновь повторила: "С Вами будет говорить Хельсинки". Состояние прежнего психоза одолело меня с новой силой, Антеро также безжалостно был выдворен за дверь. Накрывшись одеялом вместе с телефоном, я снова уселась как клушка, вся в ожидании слушать своего Урхо. Его голос впивался во все клеточки моего тела, я точно ощущала теплоту его руки, Урхо еще раз повторил:"Рита, я скоро буду в Москве". Точно боясь спугнуть миф, я ни о чем его не решалась спросить, а только слушала. И все-таки, набрав воздух для смелости, я решила спросить его. "Когда, родной, ты приедешь в Москву?" Низкий бас Урхо размеренно прозвучал: "Через год, Рита". Растерявшись от такого ответа, я только и смогла промолвить:" Как долго, Урхо!" И тут же спросила:"Но ты ведь можешь писать мне?" Ответ последовал не сразу. "Это трудно, Рита, но я попробую". "Я люблю тебя, Рита, и никогда не забуду". "Я тоже люблю тебя, Урхо, и всегда жду". "Пока, Рита моя, спокойной ночи". И вновь все смолкло. Урхо, конечно, звонил в минуту расслабленности на 7 ноября, в праздник, который мы отмечали вместе в Москве. Находясь на дежурстве один, упиваясь воспоминаниями о жизни в Москве, где встретил Риту - женщину, с которой он узнал бескорыстную любовь, жертвующей семьей, любимой работой во имя этой любви, не требующей ничего взамен. Прожил с ней 2 года удобно и легко; счастливое было время от этого нельзя уйти. Но менять что-либо в своей жизни Урхо не решался, и это действительно было непросто. А Рита мгновенно рушила мосты, веря в искренность Урхо, начиная вновь строить воздушные замки, сметая на своем пути какие-либо, не дай Бог, вдруг возникшие препятствия. Не задумываясь глубоко, а что собственно произошло - звонок из Хельсинки, разговор с Урхо о нашей с ним любви. Следовало бы проанализировать, а что Урхо обещал? Ничего - приехать через год! Заинтриговав меня, но потешил лишь свою душу, нисколько не задумываясь о последствиях своего звонка. Зачем он звонил? Что он может дать мне? Для чего терзать сердце женщины, которой ничего не можешь изменить в жизни. Но я не научилась за эти годы думать, а продолжала слепо любить Урхо. А пора бы повзрослеть и задать вопрос: "Зачем ты звонишь? Или что собираешься делать в Москве?" Современная женщина так и спросила бы, но я, как видно, еще не созрела в свои 38 лет и поделом мне. Об этом и гласит мой гороскоп, к сожалению: рожденная в год Змеи под созвездием Льва из-за своей чрезмерной наивности часто попадает впросак. Следует добавить от себя, пожалуй, наивность, граничащая уже с глупостью. Словом, как видно, все влюбленные подслеповаты.

Урхо даже на расстоянии распространял на меня свою власть. В моем сердце жил лишь один человек, и я так искусно это скрывала, что никому из моих друзей даже в голову не могло прийти, что Урхо продолжает жить во мне! Именно поэтому я так боялась, чтобы имя Урхо не было обнаружено. Укрывшись одеялом с головой, я была спокойна, что Антеро не услышит с кем я разговариваю. Антеро для меня был только знакомым, он совсем не мог справляться с русским языком. Я помогала ему, одновременно впитывая в себя с жадностью финский язык. Я стремилась постоянно слышать финскую речь, иначе жизнь моя теряла всякий смысл. Антеро также был студентом в Высшей Партийной школе, где учился 3 года назад мой Урхо, так что опасения мои, чтобы Антеро ни о чем не догадался, были вполне обоснованны. Когда Антеро понял, что как мужчина он меня не интересует, то решил меня познакомить со своим лучшим другом - Лассо. Лассо был свободен и не имел семьи, Антеро взял за цель сделать счастье своего друга и мое. Он сказал мне однажды: "Такая хорошая женщина как ты, Рита, не должна жить одна, это несправедливо"- он долго выискивал в словаре слова и был рад, когда мог объяснить, что хотел.

Я же противилась всякому знакомству, веря в свою звезду с Урхо. Не подозревая ни о чем, Антеро настаивал на знакомстве со своим лучшим другом, рассказывая о Лассо, как о редком человеке, не понимая моего упорства. Я также пробовала объяснить Антеро, что счастье женщины не зависит от того, что Лассо замечательной души человек и вообще лучше закончить этот разговор, я не готова с кем-либо знакомиться или не хочу. Попрощавшись с Антеро, я была уверена, что к этой теме о знакомстве мы уже не вернемся. Но Антеро решил не отступать от своей цели. Пригласив меня в Большой театр на балет "Жизель", он пришел со своим другом Лассо, и знакомство наше состоялось. Друг Антеро - Лассо оказался действительно довольно милым молодым человеком. Застенчивый и скромный, протягивая мне руку в первые минуты нашего знакомства, он покраснел, как девица. Постоянно смущался, хотя говорил значительно лучше Антеро. Живая практика финского языка была для меня просто находкой. Антеро с другом, естественно, говорили на родном языке. Слушая их, я накапливала знания. Чтобы внести какое-то тепло в наше общение и преодолеть смущение Лассо, довольно стеснительного молодого человека, который все-таки выступал в роли моего будущего жениха, я взяла на себя смелость и повела своих друзей, взяв их обоих под руки, мы пошли разыскивать наши места в партере. Удобно разместившись в третьем ряду партера, я оказалась в окружении своих друзей. Балет был восхитителен, это было само изящество, музыка Адольфа Адама распространяла на меня одухотворение молитвы. Но сюжет был печальным. Предзнаменование было неприятным, впоследствии оно оправдалось. Хотя в то время для меня не играло роли неприятное завершение сюжета при первом знакомстве с Лассо, я была далека от этого. Везде и всюду Урхо был в моих мыслях и как бы повсюду сопровождал меня. Мои воздушные замки прогрессировали, как у 17-ти летней гимназистки. Ждать Урхо, который ничего мне не обещал, а лишь писал о своей любви и то лишь первое время, посылал иногда небольшие посылки, в которых были теплые вещи для меня. Заботясь, чтобы я не мерзла, передавал с кем-нибудь, кто приезжал в Москву. И все равно я ждала, я верила. Итак, после нашего знакомства с Лассо, которое состоялось в Большом театре, Антеро уже приходил со своим другом, и мы уже стали гулять втроем. Один раз мы решили заглянуть в маленький ресторанчик на поплавке, который находился с внутренней стороны парка им. Горького. Там мы бывали вместе с Урхо дважды. И вот оказавшись здесь с Антеро и его другом Лассо, сидя с ними, я посматривала на Москва-реку, ощущая легкое покачивание от толчков дышашей реки.

Один раз мы катались с Урхо также на лодке по Москва-реке. С ним я ничего не боялась. Он был сильным, и я любила его, плавать я почти не умела и просто сесть в лодку с кем-то никогда не села бы, так как это не было спокойное озеро или спокойная река.

Постоянно сновали моторные лодки, шли пароходы, проходили огромные баржи. Расправить крылья на Москва-реке не представлялось возможности. Но Урхо умел курсировать, с ним не было страшно. Смакуя воспоминания, я была далека от своих друзей. Передо мной были серые глаза Урхо с длинными ресницами, его строгий профиль и большие мягкие руки. Урхо всегда держал мою руку, независимо от того, гуляли мы или сидели.

Ноющая старая рана как бы взялась меня испытывать. Лассо все время посматривал на меня и, конечно, заметил мою грусть. Разговор был вынужденный или просто не получался. Решено было пойти гулять и, выйдя из ресторанчика на поплавке, мы отправились вдыхать аромат Нескучного сада. Есть такой уголок в парке им. Горького, весь заросший молодняком, на высоком холме, где расположилась небольшая библиотека в белом домике, вид открывался довольно привлекательный, особенно, если наблюдать с противоположной набережной Москва-реки. Лассо пытался ухаживать за мной, осторожно беря меня за руку, он пробовал медленно говорить, старясь выразить свою мысль, и это ему удавалось.

Говорил он, как я уже заметила, значительно лучше Антеро, и все-таки без улыбки слушать его было невозможно. Подняв немного мое настроение своей разговорной речью, я стала прислушиваться к нему со вниманием. Несколько раз он правильно выразил свою мысль. Обращаясь ко мне, он произнес: "Ты печальная, ты грустная, мы уже этот ресторан не идем". Этот необыкновенный природный такт у Лассо заставлял восхищаться им. Он не лез в душу и не пытался меня выспрашивать, почему я печальна, словом не искал причин моей грусти. Он просто и ясно выразил свою мысль: "Туда мы больше не идем, ты печальна".

Друг Антеро заслуживал внимания, он оставался скромным и ненавязчивым. Мы гуляли по парку им. Горького, где начинались первые ростки нашей большой любви с Урхо. Я с точностью помню то место, где засидевшись однажды с Урхо на скамейке, он в первый раз нежно поцеловал меня. Это еще был скромный Урхо, не испорченный ни женщинами, ни карьерой.

Прошло почти три года, и я шла с другим финном, тоже скромным, который бережно держал меня под руку, но эта рука была для меня чужая. Она не согревала мое сердце, все мои мысли были там, где был мой Урхо - в недосягаемой для меня дали в SUOMI-FINLAND.

Оставаться одной я не пожелала, ища общения с финнами, я продолжала дышать одним воздухом с Урхо. Находясь постоянно в мыслях о прошлом, я шла автоматически со своими спутниками, все равно куда.

Мы оказались около искусственного озера, где плавали красивые белые лебеди вокруг маленького кафе-ресторанчика. И вновь яркое воспоминание озарило меня, будто это было вчера, здесь около ограды, примыкающей к озеру, в самом уголке стоял столик, где мы сидели вместе с Урхо и впервые разучивали песню "Геологи" Пахмутовой. Словом, в парк Горького ходить не следовало бы - лишь, надрывать свою душу. Не стоит повторяться, но тяжело всегда тому, кто остается на старом месте.

В воскресенье решено было поехать в Измайловский парк - это была моя идея. Антеро предложил поехать на Сельскохозяйственную выставку, но мне ехать на выставку не хотелось. Там мы бывали с Урхо не раз, но последнее наше посещение Сельскохозяйственной выставки с Урхо связано для меня с неприятным осадком. Перед отъездом в Финляндию Урхо без стеснения покупал на Сельскохозяйственной выставке хрустальные рюмки, бокалы для дома, для семьи. Все эти обиды я глотала, но меньше от этого любить его не стала.

В парк "Измайлово" я взяла свою дочь, и мы все отлично провели день. Катались на пони - ярко-рыжей лошадке. Вместе с Лассо моя девочка каталась на каруселях. Лассо был очень внимателен к моей дочери, шутил с ней и становился раскрепощенным. Все наши карманы полны были шоколадных конфет. Потом в парке мы набрели на летний театр, куда успели попасть на кукольное представление. Дочь моя не отходила от Лассо, благодаря вниманию и чрезмерной доброте, он вполне завоевал ее детское доверие. Все чувствовали себя веселыми и бодрыми. Особенно повышенное настроение было у Антеро, он добивался давно желанной цели и, достигнув ее, был вполне доволен результатом. Все шло как нельзя лучше. Находясь в окружении двух мужчин, я на время забыла свою ноющую рану. Доехав до своей станции в метро, я попросила мальчиков не провожать нас с дочерью, заметив, что Лассо утомлен. Но Лассо стал настаивать на встрече завтра же и просил снова прийти с дочерью. Пока я не согласилась встретиться, где и во сколько, он не спешил уходить. Настойчивость Лассо не тяготила меня, так как я почувствовала в нем действительно искреннего друга и очень непосредственного человека. Он всегда был самим собой. Дружба наша продолжалась и была настолько платонична, что я свыклась с мыслью, что друзья мои будут со мной всегда. Привыкнув к постоянной опеке обо мне двух мужчин, я перестала думать о хлебе насущном. Лассо стал встречаться со мной почти ежедневно. Он приносил с собой свои тетради и был рад, что обрел во мне и подругу, и учительницу русского языка. Между нами установилось полное согласие и понимание. Но время шло и нашей дружбе не суждено было продлиться долго. Уезжая на летние каникулы, Лассо предложил мне обручиться с ним, в чем, конечно, получил отказ. Обидеть человека, отказать совсем я не могла, он был полон надежд. Глаза его были настолько правдивы и добры, что мне захотелось взять его руку и прижать к своей груди, что я и сделала. После чего он покраснел, как провинившийся ребенок. Мне было до боли жаль его. Хотя жалость - самое унизительное и неприятное чувство. По отношению к Лассо оно у меня прогрессировало. Я сказала Лассо просто: "Не надо спешить, у нас еще будет достаточно времени, когда ты вернешься после каникул в Москву". Он опустил глаза и попросил разрешения звонить из Финляндии раз в неделю. Конечно я сразу же согласилась, своим согласием я немного его успокоила и смягчила атмосферу расставания. Скромность Лассо была поразительна и его влюбленность выступала вся налицо. В такую минуту любая из женщин воспользовалась бы таким предложением и завладев таким мужчиной, как Лассо, могла бы сделать из него мужа, какого пожелает. Но мне ничего не надо было делать, лишь набраться ума и выйти за него замуж, счастье само шло ко мне. Совершая ошибки, я теряла настоящее, устремляясь к фантазии фикс. И так подавая мне руку на прощанье, Лассо не предполагал, что оно окажется для него последним. Лассо жил в Тампере и его звонки по субботам стали тяготить меня, дружба эта, как мне казалось, начинала переходить все границы. Дважды к телефону он попросил подойти мою дочь, то есть Лассо постоянно напоминал о себе не только мне, но и моей девочке. Боясь потерять меня, он стал звонить чаще обычного. Он чувствовал себя настоящим женихом или стремился им быть. А я почти забыла его лицо, так как время стирает лицо человека, если нет любви. Если бы я задалась целью выйти замуж за Лассо, то лучшего мужа или друга не следовало бы желать, но я была далека от этого. Слепая любовь и вера в Урхо уносила годы напрасного ожидания.

Гласит народное изречение: "Один раз в жизни Бог посылает смертному счастливый случай". Мне же господь Бог не раз и не два посылал счастливые случаи в жизни, но наивность моя, граничащая с глупостью, делала меня ко всему близорукой. Скорее всего, как мне кажется, фортуна наша потешается над нами, поворачиваясь к нам обратной стороной, то есть, отводя нас, таким образом, от настоящего, к чему бы следовало бы стремиться.

Так случилось и со мной. Проводив Урхо после нашей с ним двухлетней жизни, и не услышав от него ничего о нашем будущем, глотая слезы, пережив всю трагедию конца, я не разорвала узел, а напротив уверовала в нашу истинную, настоящую любовь с Урхо, в ее продолжение в вечности.

В одном из писем Урхо писал: "Я думаю, Рита, я приеду, и все начнется сначала. "И так посылая мне письма и скромные дары через товарищей, ехавших в Москву, держал меня в постоянной надежде. Я не переставала верить, что с Урхо мы будем вместе. Эта крошечная связь с Урхо разжигала во мне очаг пылающих надежд. И все-таки, появление Лассо в моей жизни, наводило меня на размышления. Такого искреннего друга, как Лассо, в жизни не часто можно было встретить.

В сентябре, к началу учебы в Высшей Партийной школе, Лассо не приехал, в октябре также. Лассо лежал в больнице в Тампере, но, даже находясь в больнице, Лассо ухитрялся и оттуда звонить мне в Москву. В 20-х числах ноября Лассо должен был приехать в Москву и продолжать свою учебу. Антеро навещал его в Финляндии и много рассказывал о нем. Привез также подарки от Лассо для меня и для дочери, даже подумал о моей матери, что особенно было трогательно. Он приобрел для мамы меховые национальные сапожки из натурального овечьего меха. Как сейчас помню, маму он просто осчастливил. Квартира была у нас холодная, жили мы на первом этаже. Она влезла в эти теплые мягкие сапоги и не снимала их даже дома. Мне было приятно сознавать, что кому-то я нужна, что кто-то заботится обо мне и почему же это не тот, кого я люблю, в кого я верю и жду. Чувство двойственности преследовало меня: не принимать подарки от Лассо и закончить с тем, что еще не успело начаться по-настоящему. Вместо того, чтобы покончить с иллюзией несбыточной мечты и создать себе нормальную жизнь, встретив достойного друга, человека прекрасной души, который окружил меня своей заботой, вниманием, был также добр к моим близким, хотя знаком был со мной небольшой отрезок времени. Я то ждала Лассо, то забывала о его существовании, но звонок Урхо из Хельсинки на 7-ое ноября решил все и вся. Это был рок судьбы, который разрушил все мои планы, еще не успевшие ни созреть, ни осмыслиться мною по-настоящему. Урхо точно почувствовал , что его Риту могут украсть у него из-под носа. Словом, звонок из Хельсинки вновь изломал мою судьбу.

Отказаться от Лассо - друга Антеро, скромного порядочного человека, ничего не зная, что ждет меня с Урхо и состоится ли вообще наша встреча с ним? То есть меня преследовало легкомыслие 17-ти летней девочки-гимназистки. Антеро пытался узнать, кто же все-таки звонил мне, что я смогла так сразу принять твердое решение и разорвать союз с его другом Лассо, который был весь в надежде вступить со мной в законный брак и забрать меня с дочерью в Финляндию. Обидев сразу двух мужчин, я сама себе уготовила капкан.

Наступило затишье, как на кладбище, прекратились телефонные звонки, мой телефон точно умер. А я все время ждала письма от Урхо, которое так и не пришло. Прошло, пожалуй, около года, с точностью не помню. Продолжая заглядывать в почтовый ящик, я все еще надеялась увидеть в нем письмо от Урхо. И все-таки настал день, когда, подняв телефонную трубку, я вновь услышала голос Урхо, уже находящегося в Москве.

Слушая его, я была вся в волнении, не владея собой. Урхо разговаривал со мной довольно сдержанно, почти официально. "Как Рита, ты живешь? Как мама? Как Ольга?" - находясь, в каком-то шоковом состоянии - чувстве, доселе мне не знакомом, я стала выбрасывать Урхо совершенно ненужные откровения. Как всегда, полна наивности, рассказывая ему все, как есть. Что в данное время давно без работы, только что переболела гриппом. Мое признание, как видно, оглушило его, и он насторожился, особенно когда услышал, что я давно без работы.

Урхо стал разговаривать со мной неестественно натянуто: "Но наверное, Рита, тебе платят пособие по безработице?". Я говорю: "К сожалению, у нас в стране таких законов пока не существует". Хотя Урхо жил и учился в Москве, пожалуй, больше 2-х лет и получал довольно приличную стипендию и, конечно, не старался вникнуть в такие тонкости, как помощь от государства по безработице, словом, услышав от меня о моих проблемах, он стал говорить со мной голосом, от которого повеяло холодом. "Сейчас, Рита, положение у меня немного другое, не как раньше, когда я здесь учился четыре года назад, но я, конечно, постараюсь прийти к тебе".

Его холодная сдержанность потрясла меня. Урхо казался неприступным, как будто между нами выросла стена. Я ни на минуту не сомневалась, что Урхо может не прийти ко мне. Я его спросила: " Может он боится гриппом заразиться, так я почти здорова". Урхо ответил: "Конечно нет, Рита, я так не думаю".Решено было, что Урхо придет в шесть часов вечера. Потом я вспомнила, что проигрыватель мой находится в починке, и мы с ним, к сожалению, не сможем вспомнить наши любимые песни, но я попрошу маму, она пойдет и заберет его. Урхо тут же сказал: "И не надо, Рита, не обязательно". Значит, сказав эту фразу, он уже знал, что не придет. Я же его слова, как всегда, пропустила мимо ушей. Добрая моя мать помогла мне, принесла мой проигрыватель. Он, к счастью, оказался починен.

Чай много-много раз подогревался, но Урхо так и не пришел ни в шесть часов, ни в семь, ни в восемь вечера. Я много раз выбегала на улицу, доходила до угла, возвращалась и снова бежала в мыслях: может Урхо пошел через набережную, но, приходя домой, я никого там не находила. В десять часов вечера луна заглянула ко мне в окно на кухне и поведала, что уснуть мне придется одной. Не суждено мне было ощутить тепло руки Урхо, которая покинула меня четыре года назад. Она стала неприступной и чужой. Это уже не та рука, которая несла тепло, веру, любовь и надежду. И среди мирной красоты вечера, где луна назойливо пыталась проникнуть сквозь щели небрежно задвинутой занавески, я остро почувствовала разрушительную силу любви, чувства до того сладкого тревожного и захватывающего. Непомерная тоска об ушедшем прошлом сжало мое истомившееся сердце.

Я чувствовала, что Урхо где-то находится совсем недалеко от меня, и я дышу с ним одним воздухом. Да совершенно очевидно, что Урхо сейчас сидит со своими друзьями, где-нибудь в баре и забывается за стаканчиком русской водки. А Рита, его Рита, которой он кричал: "Я люблю тебя, я не могу без тебя жить, я привык жить с тобой" - совсем недавно, год назад на 7-ое ноября звонок из Хельсинки. И вот сейчас, утирая слезу, я не могу поверить в предательство Урхо: кого же я ждала, в кого так слепо верила. Услышав от меня, что я долгое время без работы, да еще только что после болезни, следовательно, надо помочь когда-то горячо любимой женщине. Но природная скупость Урхо взяла верх.

Да Урхо хотел прийти, зачем же звонил? Звонил год назад из Хельсинки, звонил сейчас, не успев приземлиться в Москве. А прийти не получилось, слишком много непредвиденных забот могло бы обрушиться на него. Урхо твердо решил не появляться, подождет Рита и успокоится. К тому же Урхо не разрешил вновь раскрыться своему чувству ко мне и дать ему выход. Заботился Урхо еще и о своей карьере, он уже был главным редактором газеты TIEDONANTAJA. ТЫЕДОНАНТАЙА, тогда я еще этого не знала, что скажут власти, если он пойдет к своей Рите. Время было еще далеко непростое, хотя бесспорно власти уже давно просветили меня по рентгену - с кем встречается Екинен из Высшей Партийной школы.

Большая любовь с женщиной - артисткой из Академического Московского хора - Маргаритой Захаровой, совершенно не опасной, больше того, довольно яркой личностью. Артистка Маргарита Захарова отказалась от коммерческой 3-х месячной поездки-гастролей по Японии: ради большой любви к Урхо Екинен, которому осталось пробыть в Москве именно эти последние три месяца.

И наступил конец, и влюбленные расстались навсегда.

Все эти разговоры, наверняка, прослушивались из Партийной школы по телефону, и обо всем властям было известно. Урхо Екинен и артистка М. Захарова всего лишь влюбленная пара и совсем не опасная для общества. Но Урхо искал лишь причину, как-то выгородить свой природный эгоизм. Жертвовать он ничем не привык, оттого решил и не приходить. А моя старая рана ни о чем не желала знать - она заныла.

ПОЕЗДКА В ЛАГЕРЬ К ДОЧЕРИ

Девочка моя находилась в это время года в пионерском лагере. Дочь моя ждала свою маму в воскресенье. И я заставила себя поехать. Мое состояние было страшное: отрешенность от всего. Каждый день в надежде услышать телефонный звонок от Урхо, зная, что он находится в Москве и пробудет здесь 8 дней, как он мне сам сказал. Ожидания мои оказались тщетными, подходило воскресенье, надо было сдвинуться с места и заставить себя покинуть кухню, где стоял телефон и выполнить свой долг матери - поехать к дочери.

Собравшись с мамой, мы поехали к Оле в пионерский лагерь. Телефон свой я готова была взять с собой, сейчас существуют такие телефоны, но раньше их еще не было. Я шла с деревянной головой, бессонные ночи - вся нервная система на пределе. Мама что-то говорила мне, я ее не слушала, руки мои были холодные, ладони вспотели. Сев в поезд, среди толкучки горожан, я стояла и смотрела в одну точку, никого уже не ожидая, ни о чем не думая. Перед глазами стали опускаться золотые капельки, в голове отстукивало какой-то дробью, жить и дышать было еще труднее, чем четыре года назад, когда мы расставались с Урхо у Крымского моста. Могла ли я предполагать тогда, держа родную теплую руку Урхо в своей руке и видя его глаза, налившиеся кровью от нестерпимой боли расставания, что, приехав в Москву по прошествии четырех лет, Урхо сможет предать нашу с ним любовь ради своей карьеры и из-за природной скупости.

Как мы с мамой добрались до лагеря, как вылезли из электрички, набитой точно селедки в бочке, но, оказавшись в лагере у своей девочки, я только боялась одного - не расплакаться, увидев глаза своего ребенка, перед которым я была виноватой. Дочь моя была очень чувствительна, ей не надо было ничего рассказывать, она все поняла, когда увидела глаза своей матери.

Она любила меня и вместе со мной глубоко переживала за свою мать. Готова была расплакаться в любую минуту, мы с дочерью старались друг друга отвлечь и, может быть, на какое-то время тяжесть на душе полегчала. Каждый из родителей искал местечко в лесу и располагался. Старались накормить своих детей сразу всем, что было принесено с собой в сумке.

День разгулялся, ветер разогнал завесу зловещих туч, и мигом все преобразилось. Но как бы в насмешку судьбе из лагеря доносилась знакомая мелодия - она полностью окутала меня с ног до головы, унося вновь в бездну воспоминаний. Это была песня, слова которой нельзя забыть: "Не улетай родной, не улетай". Часто Урхо своим басом пробовал напевать эту мелодию и каждый раз, напевая эту песню, он говорил: "Рита, замечай какие слова - не улетай".

Судьба постоянно испытывала меня в мои самые тяжелые минуты на жизненном пути. Она не стесняясь, заставляла меня смириться с моим положением. Следует отметить, что это не было случайностью, в моей жизни аналогичный случай с песней произошел, когда мне был 21 год. Любовь в юности - погиб мой жених, военный летчик. Это уже был трагический случай. Юра сгорел во время грозы под Тулой, в самолете отказало радио и грозовой разряд молнии уничтожил экипаж. Когда мне сообщили о гибели Юры, моего жениха, я бродила по парку им. Тельмана в городе Ташкенте, где родилась и жила. В это время по радио на весь парк разносилась песня "Далеко, далеко", которую мы вместе распевали с моим женихом Юрием Пупыровым. Далекая юность - она уже тогда начиналась с трагедии.

Прошла неделя полного затишья, телефон молчал, Урхо не пришел и не позвонил. Наступил 8-ой день нахождения Урхо в Москве. Дождавшись вечера, я решила поехать на Ленинградский вокзал, увидеться с Урхо, словом, напомнить ему о себе и передать ему маленький подарок.

Забыв о всяком самолюбии и о предательстве Урхо, заняв денег у соседки, я купила бутылку коньяка и два коржика, которые Урхо когда-то любил. Подъехав к Ленинградскому вокзалу, я нашла платформу, где уже стоял состав, поезд, который должен был увести Урхо в Финляндию. Спустившись со ступенек, я стала ждать машину, на которой должны были подвезти делегацию с Урхо. Подъехали две черные "Волги", оттуда стали выходить наши представители властей, довольно отъевшиеся боровы, сопровождая далеко не худеньких, а тоже в хорошем теле шествующих финнов.

Сердце мое не стучало, оно уже отмучалось и ровно билось в ожидании героя моего романа. Среди смешавшейся толпы я увидела Урхо, медленно вылезавшего из машины. Его тело мешало ему ступить на твердую почву земли. Это уже был не тот легкий и подвижный мой Урхо с прекрасным телосложением. Урхо отяжелел, движения его были размеренные, он шел и переваливался, как предводитель стаи гусаков. Вместе с сопровождающей его делегацией он направлялся к поезду. Я собиралась незаметно передать ему свой подарок и быстро поцеловать его. Стараясь протиснуться среди толпы ближе к Урхо, почти достигнув его, я, как видно, копной своих волос коснулась его щеки, которая о чем-то видимо ему напомнила. Урхо резко обернулся и тут же столкнулся со мной взглядом, а я не успела поднять свою руку с пакетом, так как толпа нас сдавила. Я оказалась за его спиной, как бы преследуя Урхо, так видимо это и выглядело. В секунду Урхо отскочил от меня, как ужаленный. Толпа расступилась в недоумении, а Урхо, расставив ноги, выпучив глаза, стал измерять меня таким страшным взглядом с головы до ног, утрируя нарочито свои движения, что не надо много слов, чтобы понять, что он хотел выразить выпадом своего поведения. В его внезапном скачке и во взгляде было что-то от животного, который приготовился к прыжку, чтобы растерзать свою жертву. Эту падшую женщину, которую он презирает, и она имела смелость сама явиться на вокзал, чтобы устроить скандал. Как видно, он решил опередить события и отразить, как ему показалось, надвигающуюся для него опасность. Это было неслыханно, зная меня, как облупленную, Урхо смог допустить подобную мысль. Испуг за свою карьеру вывел его из колеи и своим поведением он сам себя выдал. Наша несдержанность и преждевременный страх часто нас подводят. Так случилось и с Урхо. Но все его опасения оказались тщетными, ничего не произошло, Урхо последовал к своему вагону и вошел в него. Я же ушла, что сделала бы любая женщина, оказавшись на моем месте, получив плевок в душу. Пройдя вперед, я встала напротив вагона Урхо в надежде, что он заметит меня из окна своего вагона, мирно стоящую с пакетом в руке, страх его испарится, и он выйдет ко мне.

Но случилось иначе. Простояв так минут десять, как мне показалось, я решила подойти поближе к вагону, но медлила. Точно прочитав мои мысли, из вагона показался Урхо, медленно спускаясь по ступенькам, еще не ступив на платформу, он внимательно вглядывался в толпу. Приподнявшись на носок и подняв голову, он искал меня среди публики. Взгляд его был направлен на то место, где произошла наша встреча. Мне было приятно сознавать, что все-таки Урхо пожалел о своем поступке и вышел в надежде увидеть меня вновь. Он долго всматривался в толпу, но не найдя меня среди провожающих, Урхо как-то разочарованно согнулся, вытащил свою расческу и стал приглаживать свои волосы и тут только он заметил свою Риту, стоящую у изгороди с пакетом в руке. Стремительно сделав несколько шагов по направлению ко мне, он тут же резко повернулся и пошел обратно к своему вагону. Попросив сигарету у своих товарищей, он закурил, повернулся ко мне лицом и стал пристально смотреть в мою сторону - весь корпус его тела был повернут ко мне. Урхо стоял как бы отдельно от своих коллег, точно стукнутый пыльным мешком, не отрывая ни на секунду своего взгляда от меня и продолжая курить. Рядом стоящие финны тоже повернули свои головы в мою сторону и стали внимательно меня разглядывать. Мне надоело быть объектом для обозрения. Видя нерешительность Урхо, я сама пошла к нему навстречу. Увидев, что я иду к нему, Урхо быстро поднялся в вагон, стоящие рядом финны последовали за ним. Подойдя к вагону и заглянув в него, я увидела в тамбуре Урхо, беседующего с товарищами. Заметив меня, что я пытаюсь подняться к нему в тамбур, Урхо быстро юркнул внутрь вагона. Не растерявшись, я последовала в середину вагона. Раскинув руки по обе стороны, он старался спрятать меня от любопытных взоров пассажиров. Подойдя к Урхо, я протянула ему сетку с пакетом, собиралась сразу же уйти, но неожиданно для самой себя из моей груди вырвался охрипший звук неузнаваемого мною своего голоса - не готовя никаких слов для Урхо, я промолвила: "Я люблю тебя". Голос мой был точно из-под земли, придавленный тяжестью страданий.

Неожиданно Урхо вцепился в мои губы и стал целовать их, почти кусая, то есть мой рот и губы были полностью зажаты губами Урхо. Тошнотворный запах водки и перегара лез из каждой поры его лица и всего тела. Глаза Урхо, напуганные и совсем серые, смотрели на меня виновато и слезливо. С трудом вырвавшись или освободившись от его рта, я вдруг услышала, как Урхо заговорил скороговоркой, повторяя ежеминутно одни и те же слова или фразы: "Рита, только не покажи, только не покажи, прошу тебя, не покажи".
Как видно, Урхо боялся с моей стороны выпада чрезмерных эмоций, хотя сам отколол хищнический порыв, оккупирув полностью мой рот своими губами, точно намереваясь проглотить всю меня, лишь бы спасти самого себя. Словом мы встретились с Урхо, освободившись от его губ, точно рассчитав минуты, как я только сошла со ступенек, поезд тронулся и медленно стал увозить мое прошлое, мою любовь, любовь, которая оставила неизгладимый след в моем сердце на многие годы...

Провожая взглядом уходящий поезд, утирая слезу, я видела Урхо, наполовину вылезшего из вагона, он висел в воздухе, держась одной рукой за поручень и махал мне рукой, он готов был выпрыгнуть на ходу. Но было слишком поздно. Поезд прибавил ходу, мощная фигура Урхо постепенно становилась недосягаемой и вовсе исчезла.

В пакете, который я передала Урхо, было также письмо для него. В котором я написала всю свою боль несправедливости его поступка по отношению ко мне и последние мои строки гласили:"Можно быть самим министром, Урхо, но всегда и во всех ситуациях в жизни следует оставаться человеком".

Домой я возвращалась с припухшими обветренными губами, стараясь подольше сохранить теплоту прикосновения губ Урхо. Придя домой, я поведала своей матери, что Урхо уехал. Бросив на меня беглый взгляд, она все поняла: "Не расстраивайся, детка, не стоит Урхо твоих слез" Пожалуй, но разве к своим близким, когда мы влюблены, прислушиваемся - нет. В том вся наша трагедия. Мы недооцениваем того обстоятельства, что нашим близким всегда со стороны виднее, особенно родным по крови. А следовало бы задуматься и поразмыслить. Ведь никакая мать никогда не хочет зла своему дитя. В этой ситуации с Урхо моя мать была абсолютно права. Но в отношении моего мужа - отца моей девочки, мать моя была несправедлива, она не понимала его, оба они были несдержанны и горячи. Хотя позднее, мама о многом сожалела, но было слишком поздно, дочь моя росла без отца, а я жила одна без мужа. Мы все совершаем ошибки на своем жизненном пути, но важно исправить ошибку, пока не утрачена молодость, но я не стремилась ничего исправить, за что и наказана.

Прошло 18 лет...

Казалось бы - вот уж теперь, услышав голос Урхо по телефону, просто положить трубку, ничего не объясняя, оказывается нельзя. Во всех складочках моего тела залегла свинцом глубокая вера в настоящее, в прекрасное, которое существует, только следует верить, может быть вот уже теперь настолько мое время, воистину мое - час пробил.

Но снова наваждение - показалось облако и вновь исчезло. Но оно поведало мне, хотя я и сама это знаю, любовь-это довольно горькое чувство, но оно есть, любовь существует. Она может заглохнуть или затянуться толстым слоем паутины, или потонуть на острове среди глубоких глубин, или исчезнуть среди бушующих волн, но настанет время, когда она всплывет и заявит о себе, оставив зрителя с открытым ртом.

ПИСЬМА

6. 8. 64г.
Любимая Рита
Пишу тебе в работе. Ты не знаешь как сильно я скучаю о тебе. Я вижу тебя во сне и говорю с тобой. Вспоминаю, сколько раз мы встретились около кино на улице, сколько раз гуляли в парке.
Очень скучно слушать твою песню и все-таки снова и снова слушаю. Тогда, когда слышу твой голос и якобы живу с тобой в Москве, расскавариваем в кухне, выпим чай, и я целую тебя.
Рита я привик жить с тобой и знаю, что очень очень мне будет трудно жить без тебя. От моего сердца любил тебя, жил только для тебя и так тоже будет.
Очень жду твое письмо. Твое Урхо. .
Ты можешь писать по адресу:
Финляндия. Turku.
Paapobtitoimismo. Post Restante.
U. Jokinen.


Турку 4. 2. 1965г.
Рита, любимая, милая моя. Люблю Рита, тебя сильно и вечно. Спасибо тебе за подарок. Выпил водку и коньяк и мечтал о том что мы с тобой вместе сидим в кухне, как обычно, заведем пластинки, целуем.
Я посмотрю на тебя, вижу родные красивые глаза твои и лицо, красивую улыбку.. .
И потом целую твои мягкие руки и ноги, обнимаю крепко тебя. Рита моя ничего ты не знаешь, как трудно мне часто. Очень Рита благодарю тебя, что ты послала мне твои пластинки и родная Рита, передай пожалуйста привет от меня маме и Олге. Спасибо Олге за книжгу.
Ты Рита самая хорошая, самая любимая женщина моя, самая красивая в мире.


Турку 20. 8. 1964
Любимая Рита
Очень хотел бы сказать тебе, что получил твое письмо. А так не могу сказать, потому что пока не получил твоего письма. Очень плохо, очень жаль. Уже два раза ходил смотреть, если письмо пришло. Понимаю, что в пути письмо задерживается, но все таки но все таки я уже беспокоюсь.
Рита, вчера был в концерте, где выступили ленинградские молодие артисты, не профессиональные, а такие любители. Но очень хорошо они пели. Тогда когда одна девочка пела на кургане, я взял тебя за руку и жил опят с табой. Думал, что ты Рита тогда сделала, может быть дома, сидишь и слушаешь по радио, или поешь наши общие песни, или гуляешь в парке, как сильно Рита, любимая, хотел бы еще раз с тобой, посмотреть на твое любимое лицо и чуствовать тебя.
Рита, милая моя, в начале часто слушал песню, которую ты сама поешь - пела для меня. А сейчас не могу слушать. Кучаю о тебе и поэтому не могу. Помнишь Рита как сказал тебе какой я. Если помнишь тогда понимаешь, какое положение у меня сейчас. Рита, я хочу писать тебе домой. Тебе домой могу писать так часто, как хочу и тоже знаю, что ты получишь мои письма. А сейчас ничего не знаю. Я прошу: пиши мне твой адрес домой. Мой адрес: Финляндия
Turku
Post Restante.
Urho Jokinen.
Уже купил тебе две кофты. Через нескольких дней послаю тебе через Тауно. Люблю тебя вечно. Пиши мне, жду.
Урхо.


Турко 22. 8. 64 Любимая Рита, милая моя
Так сильно люблю тебя, что мне надо писать тебе опять, хотя только что 2 дня назад писал тебе письмо. Сейчас работаю, вечер, иногда так в газете надо. Но одновременно слушаю по радио передачу из Москвы. Там н Москве в этом моменте по радио передают музыку, слышишь, Рита, сейчас идет Аве Мария-помнишь, как часто мы пели вместе эту песню. Эта же самая песня, которую италианский мальчик пает и чью пластинку я купил тебе. Так сильно сейчас думаю о тебе, что ты наверно чуствуешъ этого.
Рита ты, так хорошая женнщина, что никогда не забуду тебя, а люблю всегда. Так живо вижу тебя перед мной здесь рядом, что яковы суббота вечером в Москве. Мы встретимся на улице около кино. И вот там ты, моя любимая Рита, уже придешь. Решим гулять в парке и пешком через мост. Чуствую тебя, ты так теплая, близкая, родная...
Рита, ничего ты не знаешь как сильно кучаю о тебе - и письма не придет. . . Почему?
Один товаришъ приедет в Москву 28. 8. 64 и он принесет пакет через Тайно тебе. Если эти кофты маленькие, скажи, следующий раз послаю побольше... Обнимаю тебя, крепко и сильно, целую тебя
много, много раз. Рита никогда не забывай меня. н. Люблю тебя, люблю очень. Скажи привет маме и Ольге
До свидания, любимая Рита
Урхо.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Урхо разыскал меня через 18 лет. Появление Урхо в моем доме было неслыханной дерзостью. Он ворвался в мою жизнь, как вор среди ночи. Урхо даже не пытался спросить меня, хочу ли я его видеть? Свободна ли я или уже занята? Он был далек от мысли, что услышав его голос по телефону, я могу просто положить трубку. То есть он хорошо знал и помнил свою Риту и не ошибся, настолько он был уверен в себе, ни на минуту не допуская мысли, что я могла за эти годы устроить свою жизнь, и это было бы естественно.

Много воды утекло с тех пор, прошло 18 лет, как вторичное прощание с Урхо состоялось уже на перроне Ленинградского вокзала, и поезд увозил повисшую в воздухе на половину высунувшуюся из вагона его громоздкую фигуру, машущую мне рукой. Фигура, которая с опозданием решила заявить о своем сожалении несостоявшейся встречи с Ритой. 18 лет миновало, и Урхо вновь появился, будто ничего не произошло недозволенного с той женщиной, которую он когда-то любил и которую больно обидел. Но все забыто, да и было ли это вообще?

Карьера Урхо все эти годы процветала, и Рита была попросту вытеснена из его сердца, что же произошло сейчас? А все было очень просто: Урхо приехал в Москву по работе. Меня разыскала одна финка Пирья Савойя, очень милая и умная девочка. Она училась в институте в Москве, где когда-то учился мой Урхо. Урхо звонил Пирье Савойя из Хельсинки и просил разыскать Маргариту Захарову, женщину, которую он когда-то любил и Пирье удалось это осуществить...

И вновь была допущена ошибка, женщина не задала мужчине вопрос: "Зачем ты звонишь? Что делаешь в Москве?" Эта умная девочка, я повторяю фразу эту не случайно, поведала мне со всей ясностью. Вначале спросила: "Знаю ли я такого товарища -как Урхо Екинен?" Вздрогнув от такого неожиданного вопроса, я только и смогла вымолвить: "Это была большая любовь когда-то". "Да-да"- ответила Пирья. Урхо сказал мне тоже самое, когда звонил из Хельсинки, Урхо просил разыскать тебя. Дело в том, что в Москве у него намечается работа в течение года. Версию эту оставалось лишь проглотить, настолько ясно вырисовывался образ Урхо, уверенного в достижении своей цели.

Но я вновь оказалась на вулкане. Урхо не считался ни с чем, он любил, он хотел Риту, и он ее получил. А потревоженная старая рана стала терзать меня как раньше, только к этому прибавились еще и другие проблемы или помехи.

Взрослая дочь, внук - уже успела стать бабушкой и имела чудесного внука Антончика или нежного ангела. Замечательный зять Володя - скромный интеллигентный человек. Жили мы все вместе, в 2-х комнатной квартире в деревне или аэропорту Внуково, где самолеты долбили голову с утра до ночи. Не заглушали этого кошмара даже леса, которые успели поредеть от грязи и выхлопных липких газов в атмосферу. Отчего многие деревья во Внуково были похожи на декоративные завесы, а не на живые насаждения.

Работала я уже в оперной студии при консерватории им. Чайковского, добираться приходилось 2-мя транспортами: из Внуково 25 минут автобусом, попасть в автобус было проблемой, особенно, если репетиция начиналась в утренние часы. Пассажиры, прилетевшие в аэропорт Внуково, забивали автобус до отказа, а опаздывать на работу я не привыкла, так что, добравшись до метро станции Юго-Западная, вся взмыленная я влетала в метро и 20 минут до Калининского проспекта давали возможность отдышаться и прийти в себя. К началу репетиции я уже чувствовала себя в форме.

Был 1980 год, умерла моя бедная мать, ей исполнилось 77 лет в апреле, а в мае месяце ее уже не стало. Мама была мне другом и помощницей. Помогала воспитывать мою дочь. Частые гастроли вынуждали на время оставлять своих близких, и она с радостью выполняла долг бабушки.

Вскоре после смерти мамы появился Урхо. Бесцеремонное появление Урхо в моей жизни стало угнетать меня. Я не в состоянии была уже дать ему то, что могла предоставить для него раньше. Обстоятельства складывались против меня. Бегал в доме мой маленький внучек, сновал из кухни в ванную комнату зять, взрослая дочь уже сама стала мамой, она была доброй девочкой и помнила дядю Урхо. Мой зять Володя, хотя и видел Урхо впервые, но был корректен и внимателен к моему старому другу.

Но это вес носило характер тяжести и стеснения, а главное, пустого времяпрепровождения, я опять усаживалась не в свои сани. Перед своими домашними чувствовала себя неуютно, создавая им очередные неудобства. К тому же Урхо появился в моем доме впервые и, наезжая почти ежедневно, приходил с пустыми руками. Я знала Урхо, но внук мой, выбегая к нему навстречу, как всякий ребенок, ждал внимания от гостя. Но Урхо было не до этого, у него были свои проблемы, его приезд в Москву не был случайным. Он постоянно нервничал и все время созванивался с Пирье Савойя. Этот телефонный разговор порой длился часами, из которого я даже при плохом знании финского языка, начинала понимать всю безысходность в создавшейся ситуации у Урхо на работе в Финляндии.

В Хельсинки Урхо занимал пост главного редактора-журналиста в газете "Тиедонантайа". Как всякий редактор, особенно на Западе, он боролся за свое место, не собираясь так просто уступать свое кресло. Так устроен мир - ничего в жизни нет вечного - борьба за власть существовала испокон веков, везде и всюду. Урхо цеплялся за соломинку. В нем трудно было узнать прежнего жизнерадостного сильного духом человека. Он отяжелел и это ему не шло или мешало. Порой он просил русской водки, которой у меня в доме не водилось, а фрукты Урхо не привлекали.

Иногда мы ходили в ресторан, и там он нервничал, возвращаясь ко мне домой при всем своем опустошении и стрессе, Урхо требовал моей любви. "Я же мужчина, Рита"- говорил он мне - "И я люблю тебя, верь, я хочу, чтобы мы с тобой жили вместе". Но сложившаяся ситуация не располагала меня к проявлению бурных чувств к Урхо. Я была уставшей и хорошо понимала, что наша встреча с ним после пройденных стольких лет разлуки не сулит мне надежды на счастье, тем более, что приезд Урхо в Москву был вынужденным.

Мне не было дано реагировать на мгновенную реакцию, но вот сейчас, когда события разворачивались на моих глазах, я хорошо понимала, что перипетии у Урхо на работе и в его семье со временем улягутся, и я вновь останусь для него воспоминанием прошлых лет. Но Урхо ничего не желал слушать, он повторял постоянно, что со своей женой он решил уже раньше взять развод, она постоянно с ним ругается, никогда не старалась его понять, он устал так жить. Урхо тут же повторял: "Но я не знаю, Рита, как я смогу, это трудно у нас, но я решил, я хочу быть с тобой".

Были моменты, когда я начинала верить в несбыточную мечту. Разрешила ушам своим воспринимать крик ушедшей любви, которую я пронесла через всю жизнь, постоянно чувствуя прикосновения мнимой руки Урхо. Но ее не было со мной, когда мое сердце разрывалось в тоске об ушедшем.

И вот сейчас, через 18 лет, рука эта заявила о себе и вновь обвилась вокруг моего стана, глаза эти серые, родные мне глаза с длинными ресницами, только слегка уже поседевшими, смотрели на меня уже не теми глазами. Нос, несколько раздавшийся или разбухший от чрезмерно длительных вечерних приемов, где вволю можно насладиться всем тем, что душа пожелает.

А по утрам и в последующие дни с отяжелевшей головой решать дневные проблемы. Все это безусловно отражается на нашем лице, надо только внимательно вглядеться и можно читать в каждой морщинке и складочке лица человека, а также в его манерах, которые обязательно подскажут, как он жил, чем он дышал все эти годы.

Одним словом, лицо наше - это зеркало души нашей, ни для кого не секрет, и все уловки человека становятся излишними. А лицо Урхо о многом поведало мне. Он безусловно повидал жизнь и познал женщин, держал себя порой развязно и нагловато, куда девалась его застенчивость и скромность. Власть всегда накладывает отпечаток самодовольства и уверенности в себе. Но это все в прошлом, а сейчас с Урхо происходила борьба: удержаться, не отдавать то, что по праву принадлежит ему. Урхо, безусловно, был умным и талантливым, но характером он обладал вспыльчивым и не всегда был объективным к своим коллегам. Но Урхо не был злопамятным, он был отходчивым и быстро все забывал.

Однажды Урхо рассказывал мне о поступке своей жены, когда он был в Германии. Это меня потрясло, находясь с делегацией в Германии со своей женой, как журналист и главный редактор в Хельсинки, Урхо внезапно заболел, с ним случился микроинфаркт. Придя в себя, Урхо обнаружил, что его жены рядом с ним пег, ею жена уехала в Финляндию, оставив его больного, одною в чужой стране. Урхо признался мне: " Вот тогда, Рита, я вспомнил о тебе, я подумал, что моя Рита никогда не бросила бы меня больного, одного. А моя жена бросила меня и уехала к детям в Финляндию". Такой поступок безусловно не украшает ни одну женщину. И все-гаки это был мой Урхо и его падение я переживала вместе с ним, тем более, что он разыскал меня в свой трудный час. Все чаще Урхо стал говорить мне: "Рига, нам надо что-то делать, нам надо пожениться, ты, Рига, мне нужна, помоги мне, я прошу, хотя что ты можешь, ты ничего не можешь".

В своей любви ко мне Урхо становился неуемным, он набрасывался на меня как, тигр на свою жертву, неистово целуя меня, как бы наверстывая упущенное. Таким Урхо я никогда не знала. Где он был раньше? Я не могла быть для него той женщиной, которую он хотел во мне видеть. Должно было пройти время, чтобы ушла боль - боль обиды, забытых Урхо стольких лет его молчания. Но я осталась для него другом и приняла его через 18 лет. Но Урхо не задумывался над своими поступками, решил, что своим появлением осчастливит меня и найдет во мне прежнюю любящую Риту. К тому же Рита явилась козлом отпущения. Неудобства в моей семье не смущали Урхо, он их просто не замечал. Заверчен с ног до головы своими проблемами, находясь постоянно в стрессовом состоянии, Урхо мог появиться у меня в доме в любое время дня и ночи, приезжая ко мне на черной "Волге", машину ему подавали в любое время. Урхо постоянно улетал в Финляндию и вновь возвращался. 3-4 дня и он снова появлялся в Москве, заключая меня в свои объятья. Мы посещали наш парк им. Горького, находили те места, где когда-то сидели на скамейке допоздна и где в первый раз Урхо нежно поцеловал меня. Разыскал то маленькое озеро, где по-прежнему плавали утки. Посидели за тем столиком, где разучивали песню "Геологи" Пахмутовой. Прогуливаясь с Урхо, я постоянно ловила себя на мысли, что люблю прошлого искреннего Урхо, скромного любящего, но не этого Урхо, который сейчас идет рядом со мной, держа по-прежнему мою руку. Он был далек от воспоминаний, щекотящих сердце. Его волновала реальная жизнь, что время его карьеры уходило. Настроение Урхо порой резко менялось, и он начинал говорить мне:"Рита моя, мы все-таки вернули нашу любовь через 18 лет. Никому это не удавалось, а нам удалось".

Урхо часто улетал в Финляндию, сердце мое замирало, но я чувствовала освобождение и на время забывала о тех неудобствах, которые он создавал мне и моим близким. Из Хельсинки Урхо постоянно звонил: "Рита, я уже в Финляндии. Я люблю тебя, позвоню утром". Моя жизнь, как на вулкане, стала принимать характер 18-ти летней давности, все как в былые времена, если бы не обстоятельства, о которых я пишу выше. Чуть свет звонок: " Как ты спала? Как здоровье?" Я стала просыпаться как по заказу и ждать звонка из Хельсинки.

Собака Урхо - Маиса

Проходило время, жизнь шла своим чередом. Добираясь из консерватории до аэропорта Внуково или до своей деревни, я часто не чувствовала под собой ног. В ожидании 511 автобуса, как сейчас помню, перемерзнув как пес, было одно желание - влезть в этот автобус во что бы то ни стало, но не всегда это удавалось. Народу теснилось тьма, кто с чемоданами, с сумками, кому-то удивилось пробиться внутрь автобуса, а кто-то оставался ждать следующего. Если мы находились вместе с Урхо на станции Юго–Западная, то иногда устраивались в такси, куда попаси, было также не просто. Подходила очередь, а впереди нас мог оказаться пассажир, который направлялся совсем в другом направлении, не во Внуково. Была масса новостроек, куда сворачивали таксисты. А пурга не заботилась о кучке людей, чтобы их уберечь от пронизывающего ветра и мокрого снега. Укрытия на остановке Юго-Западной были скудные и не вмещали всех желающих, и народ перемерзнув, готов был отправиться на паршивом ослике, лишь бы ехать, но не стоять, обдуваемым ста ветрами.

Подъезжали частники на "Москвичах" или "Жигулях", которые давно просились в ремонт или хотя бы в покраску, обшарпанные бока машины наводили на размышление. Но частные машины уходили порой порожняком, лишь приезжие, нагроможденные вещами, не задумываясь, усаживались в частную машину с намерением поскорее добраться до аэропорта Внуково. Но не все спешили устроиться к подъехавшему частнику "Жигулей" или "Москвича", каждый понимал, что лучше подождать такси или автобус, чем садиться неизвестно к кому и оказаться выброшенным в поле, в чем мать родила, или того хуже - быть убитым, случаи могли оказаться непредсказуемыми.

Вскоре Урхо уехал отдыхать под Москву, на дачу для иностранцев в город Пушкино. Оттуда он постоянно звонил и просил приехать меня к нему в Пушкино. В Пушкино мы тоже прогуливались по роскошным аллеям. Но долго находиться в Пушкино Урхо не захотел. Через неделю он вернулся из Пушкино и вновь заключил меня в свои объятия. Урхо, как мне показалось, был отдохнувшим и немного повеселел, меня это радовало. На следующий день Урхо пригласил меня в ресторан на Калининском проспекте, кажется, он называется ресторан "Прага". Познакомил меня со своими коллегами по его работе, это были финны. Ждали также Пирье Савойя, но, к сожалению, она не пришла. У нее был друг в ее школе, тоже студент, как и она. Видимо, Пирье не захотела пускать в свою жизнь прошлое, оберегая свое счастье на будущее. Впоследствии я слышала, что Пирье устроила свою жизнь с этим студентом и уехала с ним к нему на родину. Пирье была большая умница, она предупреждала меня, как женщина, желая мне добра. Но кого мы слушаем в своем затмении! Последние дни, я заметила, что Урхо был особенно возбужден, но старался умолчать о том, что его волновало. Я ждала и хорошо знала Урхо, он все равно расскажет мне, что его так мучает. Прошло несколько дней. Ежедневные мои репетиции в консерватории, как специально были только вечерними. Не смывая грима с лица, я в спешке выбегала к Урхо, он ждал меня или у консерватории или в Арбатском переулке, где недалеко была его гостиница. Потом мы ехали опять во Внуково.

Однажды, в один из таких дней, он встретил меня в страшном волнении и, возмущаясь не на шутку, стал рассказывать. При этом поднимал руки, постоянно говорил: "Как это возможно, Рита, нет, это невозможно, я не могу". Мы остановились, и я просила Урхо успокоиться и все рассказать по порядку, что случилось. Он продолжал идти и говорить: "Ты ничего не знаешь. Как она могла". Оказалось, что несколько дней подряд он не мог дозвониться домой в Финляндию, телефон у него дома не отвечал. И вот сегодня днем он дозвонился к своей жене на работу, откуда его жена ответила Урхо при всех своих сотрудниках, что телефон она специально отключила, так как их собака Маиса волнуется и бурно реагирует на вечерние звонки Урхо. Он возмущался и долго не мог успокоиться. Словом, Урхо был одинок в своих проблемах. Жену его не беспокоили ни его неприятности на работе, ни его состояние здоровья. Для меня все было ясно. Жена Урхо не друг своему мужу в его трудный час, она это уже доказала, находясь с ним в Германии. Но Урхо не был злопамятен, как я уже писала об этом раньше, он забыл. Когда с ним случился микроинфаркт, его жена бросила его в несчастье и уехала, что же он хотел сейчас? Урхо долго не мог успокоиться и все время повторялся: "Я думаю, у моей жены есть другой мужчина, я не понимаю, как она может так делать? Что думаешь ты, Рита?"- спрашивал он меня без конца. Что я могла сказать Урхо, он все отлично понимал сам, но не хотел признаться себе. "Скоро ты вернешься в Финляндию" - сказала я Урхо-"и все у тебя наладится". "Да"- говорил Урхо, постепенно успокоившись -"я знаю, Рита, что ты умная и я всегда говорил, что мы жили бы с тобой хорошо, я это знаю.
Время, однако, не шло, а летело.


Турку 11. 3.65г.
Рита любимая моя
Только что прослушал опять твои любимые пластинки как хорошо ты поешь. Рита, ты имеешь так красивый, хороший, замечательный голос. что ты настоящая артистка, настоящая певица. Твой голос провел меня в прошлое время, когда мы были вместе. Сказал прошлое время - но это одновременно настоящее время, потому что когда слушал тебя, мне живо и полностью казалось, что я не здесь а там у тебя: вижу перед мной, перед моими глазами Москву, набережную, по которой так часто ходили, внуку наш парк и реку, где на воду фонарные светы отражаются и вот, Рита, твой голос рисует мне все. что я люблю. Если бы хотя раз видел тебя. . . Здесь зима, снегом покрытая земля, сильный ветер, но правда не так холодно: можно терпеть. Сейчас март - первый весенний месяц. Скоро вступает весну, и скоро лед растаетач. Знаешь, моя Рита, мы живем одновременно: здесь и там времена года одновременно. Но сейчас знаю что в Москве самая хорошая, самая изумительная весна для меня. Больше такой весны не будет - это ясно. Рита, люблю тебя и очень хотел бы читать твое письмо, но этого нельзя, пока. Передай, пожалуйста большой сердечный привет маме и Ольге. Рита, целую и обнимаю тебя Не забывай. . . Твой Урхо.

Надвигались тяжелые дни и часы прощанья, дни встречи, радостных излияний пролетели с молниеносной быстротой. Прощальные поцелуи поджидают нас и наступает день, через который нам надо пройти. Прощание с Урхо уже не на шутку было последним. Спускаясь по лестничной клетке моего дома, неся свое могучее тело, он постоянно поворачивался, плакал как ребенок и кричал на весь подъезд: "Рита, мы больше не увидимся, я люблю тебя". Я плелась за Урхо как побитая собака. У подъезда уже стояла черная "Волга", шофер приветствовал нас, приоткрыв дверцу машины, но Урхо, не замечая никого, сжал меня в своих объятиях. Он стонал, как подстреленный олень. Наконец, освободившись из моих объятий, он открыл дверцу машины и заставил себя сесть в нее, намучав себя и меня, Урхо отъехал.

Конец.

© Маргарита Захарова-Грамши (Margarita Gramsci)

Опубликовано с любезного разрешения автора