СОДЕРЖАНИЕ
Смерть ВольтераПонедельник и вторник, среда и четверг,
Пятница и суббота.
Уплывает во тьму эрмитажных шпалер
Опостылевшая работа.
И неспешно идут черно-белые дни
Без движенья, без слез, без Вольтера.
И случается в жизни, стоим мы одни
В облетающем ужасе сквера.
Укрывается в грустном молчании плеч
Наступленье осенней прохлады.
Словно падают листья — шуршащая речь
Остывающих слов водопады.
Почему невозможно тихонько убить,
И на черные дни запасаясь,
День какой-нибудь тихой осенней любви
Отложить, много лет не касаясь.
И однажды проснувшись в мутнеющий свет,
Вспоминать, как шуршанье заветного платья,
Отправляясь навечно в туманный полет,
Ощутить, как предчувствие счастья.
Ах, музейная тишь отшуршавших шагов,
Нагота беломраморных женщин,
Пожелтевшая ненависть чьих-то врагов,
Восковая злоба невежды.
Понедельник и вторник, среда и четверг,
Пятница и суббота.
Что останется мне, если умер Вольтер,
Кто плеснет в грешный день позолоту?
1991 г.
Белые скалы, синее море
Яркое солнце с неба палит.
Ветер и свежесть, там на просторе
Грубое сердце манит, манит.
Шхуна ныряет, шхуна взлетает,
Волны чего-то от нас хотят.
Сердце тоскует, сердце сжимает
Ладонями бури, сотню на пять.
Белые пальцы вцепились в снасти.
Брызги жажду не утолят.
Белые скалы, как хищные пасти
Встают в цепенеющий ряд.
А солнце сквозь тучи, оно равнодушно.
Что ему до твоей судьбы,
Если удача тебе послушна,
Бросайся в волны греби, греби.
Маленький город тебя не вспомнит,
Он будет ночами спокойно спать.
И только увидит тихая пристань,
Девушка будет на пристани ждать.
1988 г.
Трамвайный резкий звон,
Мелькнувший красный номер
заставили замедлить быстрый шаг.
Твой длинный плащ мелькнул в толпе
и замер,
Не в силах птицей взмыть, метнуться
и пропасть.
Взгляд напряженный пламенел, как солнце.
И легкий ураган покой земной взрывал.
И в ясной простоте земного микрокосма
Шумела улица, день жаркий остывал.
1988 г.
Все короче холодные ночи,
Все короче.
И пугают туманные клочья
Ночью.
Фонари заменяют солнце
Ночью.
Ах, как пахнет белый жасмин
Ночью.
Когда люди уходят молча
Ночью,
Лица меняют обличье
Ночью.
И зачатия непорочны
Ночью.
Кто-то нужен сейчас, сегодня
Срочно.
И слезами политы квартиры пустые
Сочно.
И мечты вызревают, как плод рокового
Толка.
И волнуют, и убивают, как морфийная
Настойка.
На газонах трава под неоновым солнцем
Смята.
И рука с папиросой в холодном кармане
Сжата.
И людей никого на зеленом пространстве
Парка.
Лишь куст под ветром шумит,
Где сошлись решетка и арка.
1988
Улицы утром, улицы вечером,
Улицы траурны и недоверчивы,
Улицы малые и непохожие,
Из подворотен выходят прохожие.
Из маленьких улиц-артерий в большие
Несутся, торопятся автомобили.
Заборы стоят поперек тротуаров,
И в Кремль везут пожилых генералов.
Откинута крышка у темного люка.
Ограду возводят рабочие руки.
Повсюду свидетелей лица невольные,
Куда ни пойдешь, всюду есть недовольные.
Заставлены хламом пустые витрины,
К любому готовы усталые спины.
1988
Я напряжен струной у башенного крана,
И на стреле груз тяжких нервных тонн.
Они сорвутся вниз, тяжеловесна рана.
Не удержать, скрипит и трется блок.
А там внизу расположились люди.
И копошатся, ходят и жуют,
И чавкают, ругаются и любят.
Пусть люди дрянь, но ведь они живут.
В тела мешок суют они конфеты,
Кокетничают и не смотрят вверх.
И в кошельки потертые монеты
Положат за никчемный труд, но не уйдут.
А нить души все тоньше, все опасней.
Бетонный блок чуть дернулся, затих.
А тот, внизу, Софокла он спокойней —
Достал он сигарету, закурил.
Стряхнул на землю пепел, затянулся,
Прищурился и с яростью сказал:
"Пусть мой начальник будет мной доволен:
Я этого придурка доконал".
Я щурюсь весь, словно смотрю на солнце,
Когда он честного ломает из себя.
Я удивлен, какая ненависть покоится
Во мне, на его вроде честные слова.
Как блок скрипит, капель смазку
Принял успокоительных, но поздно, поздно:
Рухнул тяжкий камень вниз
И раздавил.
Но не его — меня.
А люди, что стояли
Успокоенно глазели и смеялись, —
Разошлись.
1988
Навсегда невозвратное время
С жадной, нечеловеческой страстью
Глазами Шаляпина смотрит в нынешних.
Жизнь черно-белая, странно знакомая
И незнакомая, как очумелая мечется.
Может быть, мальчик в нелепой шинели —
Мой прадед, а я его помню:
Он умер, когда мне было двенадцать.
Мы были друзьями.
На пожелтевшем фото обнимает меня за
узкие плечи
У порога дома на холме, под которым море.
Люди спешат, прямо бегут,
Лошади скачут... авто плывут среди толпы.
Рамка негожа, вроде где Кремль.
И лица похожи на нас,
Как мы меж собою схожи
В профиль и в фас.
Вот дом тогдашнего правительства,
и вдруг из недр
Царь выходит спокойно и смело,
А толпы гудят и волнуются,
Вдоль дороги стоят и дивуются.
А Кремль поинтересней, чем нынешний и
поживописней.
Поэтому, наверное, в сердце так грустно, как будто
украли солнце?
А просто, наверное, проходят годы,
И История встает во всей своей
Колоссальной величине.
Обычная жизнь и загадочная давняя жизнь.
И господин — великий Мрак.
Человек в крестьянской сермяге
Задает немой вопрос: "Как дела?"
Счастлив ли ты?
Что ему и себе ответить? Я не знаю.
Разве что то, что времени не существует.
1988
В первом ряду сидели
Уверенные в себе,
Но очень красиво пели
На сцене с котурнами те.
Взлетал, а не просто вздымался
Расписанный паланкин.
Кто-то любил, стрелялся,
От пота смывался грим.
Кто-то был просто забавен,
Кто-то был просто велик,
А в первом ряду сидели
Те. кто от ветра отвык.
Они усмехались скудно,
И лица были слепы.
А кто-то пел так искусно
И звал к избавленью от тьмы.
И девушка пела со сцены
Так хороша и свежа,
И пожилому вельможе
Она улыбалась, нежна.
И он улыбался тоже
Еле заметно ей.
Со сцены казалась моложе,
Со сцены казалась свежей.
Она была бы непротив
И он, наверное, за.
На случайных порой поворотах
Что ж обманывают глаза?
Быть может, искусство вечно,
Только люди стареют.
Старые Анжелики
Лезут к вельможам в постели,
Когда со сцены невинность
Дразнила, томила и жгла.
Взгляда пьянящего вольность
Убила мальчишку пажа.
1988
Солнце почти закатилось,
А закат такой золотой.
И все, что томило, простилось
Само собой, само собой.
И я из-под теплой крыши
Выброшен снова в дождь.
За захлопнутой дверью слышу
Чью-то дрожь, чью-то дрожь.
Ну, а я опять среди ночи
Иду на вокзал, иду на вокзал.
А вокруг уютные точки
Горят из зал, горят из зал.
И закат догорел и сморщился
И пропал, и пропал.
Ну, а мне мои муки творчества
Как кинжал, как кинжал.
И на стылой лавчонке крашеной
Среди всех, среди всех.
Я один в злосчастьи помешанный.
Горек смех, горек смех.
Отдал я в заклад милосердию
Милый брег, милый брег.
Получил я в ответ утешение
Свежий снег, ранний снег.
1988
Было холодно и ветрено было;
Я выпил вино.
Ведь сердце так сильно, так сильно ныло,
И морозом лицо обожгло.
А заповедные страны
Томили, манили, жгли.
Поезда во тьму уплывали,
Вокзалы зажгли огни.
Городов волшебных чертоги
Мерещились наяву.
Но гибли мечты-недотроги,
Морозом сбивало листву.
Унынием снежного леса
Мое утомило сердце.
Я выпил вина, как завесу.
Одел на визжащее скерцо.
Рыдали глазницы окна
Багровым закатом грусти.
В теплых ладонях мокро,
На тротуарах леса, все удивительно просто.
1988
Безудержно мое горе:
Из клетки умчалась птица,
И в солнечную свободу
Она из уюта сорвалась.
И ускользающей тенью
Не больше короткой минуты
Она под окном порхала.
А рядом бескрайнее море
До горизонта синело,
Развернуто зеркалом к солнцу.
А солнце, как Фата-Моргана:
Оно обжигает крылья.
И ждет своего Магеллана.
А птица, все выше взмывая,
Домашняя глупая птица
Стремилась все дальше в море.
Ах! Как упоительно сытой,
Упругие крылья расправив,
Нырять головой в свободу!
Свободу понять, как солнце —
Чем выше, тем больше свободы.
И дали до горизонта,
Тюремщик скрылся давно уж.
Он просо давал и воду.
А утром совсем случайно
Он подарил ей свободу,
Неплотно захлопнув створку.
А птица, сейчас же заметив
Оплошность тюремной прислуги,
Скользнула в просторные окна,
Ведь дело было на юге.
Ошеломленная ветром
И яркой зеленью сада,
Вдруг поднявшись над крышей,
Заметила столько воли —
У берега шум прибоя,
Белые гребни волн
Под тонким стеклянным слоем
Хребта подводного доли;
Цвета голубой и синий —
Это вода и небо;
Жаркое яркое нечто
Светит высоко и слева.
Жадная к жизни птица
С ветром летела смело.
Но все острее горело
То, что сияло слева.
И, поднимаясь все выше,
Все больше терялась в просторе.
Исчезла тюремная крыша,
Только море, бескрайнее море
И шторм у горизонта.
1988
Качнулись стрелки часов,
Удары вонзились в кровь.
Неистовый крик души
Упал и умер в тиши.
И шорох чужой вошел
Гостем непрошенным в холл.
Цветок колдовской расцвел,
Осыпая пыльцою стол.
Аромат фиалки густой.
В спальне объятая тьмой,
Лицом повернувшись к окну,
Маргарита, не склонна ко сну,
Неделю назад всего
Проводила она его.
И льется холодный и мертвый свет
Снаружи от фонарей,
Будто прошло уже много лет
В забытьи бессонных ночей.
От тоски и печали костер в груди
И смерть, и старость близки.
И на столе у левой руки
Чистый лист, где нет ни строки.
Мечты, что погибли и все же горят,
Как будто вновь молода.
Ах, как странно — душа свежа,
И боль от измены остра.
Но если найдешь цветок Маргилан,
Оживет надежда твоя,
Исчезнут провалы душевных ран,
И умрет колдовства змея.
1988
Никто не придет и не скажет,
В какую идешь ты тьму.
Изнеженные парижане
Не знали такую зиму.
Не знали прощаний ненужных,
Не знали уплывших в море,
Не знали рвущих, зовущих
Слов, ломающих легче бури.
Не знали и не узнают
Гор, где вырублен лес давно уж.
Силу ветра не испытают,
Что тоской и морозом вьюжит.
1989
Мне говорят, что я так молод.
Я верю, хоть переступил черту
Ту, за которой усмехающийся Воланд,
Мальчик Есенин, ускользнувший в темноту.
А молодость является то сонной, то убогой,
Порою хоть и шумной, но пустой.
Так девушка бывает недотрогой,
Когда так хочется любить — весной.
Она так долго спит прекрасна и бессильна,
Не замечая рядом потемневших плит.
В прошлом все розово, а в настоящем ясно,
А будущего нет, оно подстерегает и молчит.
И вдруг, когда почти минует,
Когда в цветеньи поздних яблонь вдруг
Поймешь — наш путь в тоске, —
Очнется все — и все пронзительно взволнует
Все старые мечты, все замки на песке.
1989
Холодный неон раздражает усталые нервы,
Как бьет наотмашь,
И на грязном столе консервы,
Где написано шпротный фарш.
И на черных казенных стульях
Двое сели и пьют вино.
И в пузатой посуде, как в ульях,
Одиночество сожжено.
И рассеянно синим дымом
И истрачено, эх, не жаль.
Расскажи же о самом-самом
То — что жжет, я налью, друг не я ль?
В этой жидкости яд и сладость.
Отчего ж передернуло вдруг?
Я налью тебе самую малость,
Чтоб уйти от мятежных вьюг.
Заметут они нас, но только
Не сегодня и не сейчас.
Пей до дна, пусть это и горько.
Только сладок душевный час.
Пусть проспекты прохватит морозом
Этих северных городов,
Где забыты домашние грезы,
Где не вижу я прежних снов.
Я хочу позабыть на время
Ледяной неуют и ложь.
Раздели же со мной это бремя
Откровений, коль ты со мной пьешь.
1989
Этот день приходит официально.
Аккуратно, словно выходной.
Накрахмалено и театрально.
Раз пришел, — иди танцуй и пой.
Доставай из-под полы конфеты,
С профилем красивые листы
И меняй потертые монеты
На банальные подарки и цветы.
А под вечер, в дружеском застолье.
Позабыв, а что за праздник тут.
Наливай в хрустальное узорье
Белую сжигающую муть.
А попозже, алкогольно улыбаясь,
Глядя на усталую жену,
Пошловатый тост скажи, шатаясь,
И еще загни про целину.
Помяни про трактористку Пашу,
Про космические взлеты кораблей,
Вспомни про геройскую мамашу,
Воспитавшую десяток сыновей.
А когда наступит поздний вечер,
И туман продавят фонари,
Женщины чужой обнимешь плечи,
Пьяной страсти двери отворишь.
Утром встанешь с головною болью,
Вспомнишь, что же было — голова?
Да и вроде справился я с ролью,
Подарил цветы, сказал слова...
Ну, потанцевал с ее подругой,
А она ждала за уголком,
А потом сказала что-то грустное
И слезу смахнула кулачком.
1989
Сгустились сумерки,
Усталые ушли слова,
В глубину человечьей створки
Закружилась тяжелая голова.
Будто измята или изъята
От аромата,
Вертолетясь сквозь строй
Смертельно пахнущего жасмина
Фиалки ночной и салата,
Вечер дышит женской кожей — корой.
Глаза встречной юности, как приговор.
Прохладные капли застыли
На листьях темных.
О, этот весенний дьявольский заговор
Решеток вдоль улиц,
Где томятся желания в гроздьях.
1989
Не оглянись назад, Орфей,
Там позади пока что тень.
Не потеряй у этих стен
Ты аромат живой души.
Не оглянись назад, Орфей.
Вперед скорей спеши, спеши.
Она несется за тобой.
В ней безразличье, сон. покой.
Она забыла цвет небес,
Живой, туманный, мокрый лес
И взрыв взбесившихся страстей,
Накал последний — он острей,
Кинжалов злей.
И столкновенье юных тел,
Где смерть — бессмысленный предел.
Не оглянись назад, Орфей.
1989
ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ФРАНЦУЖЕНКА ПЕЛА ЧУДЕСНУЮ ПЕСНЮ
ПО ТЕЛЕВИЗОРУ
(Свободное изложение)
Сожги себя в пламени желания.
Я стою под колеблющимся светом
Погибающих звезд
В одиночестве, среди мокрой от дождя мостовой,
Среди луж, в которых отражается свет фонарей.
В телефонной будке — плексиглазовом
Демоне —
Я чувствую мою гибель в твоих словах.
Алло-алло, подожди,
Алло-алло — еще секунду, еще две.
Твои губы убивают и лгут,
Мое лицо мокро от слез,
Как этот залитый дождем вечер.
Мокрые светильники матово светят во тьме.
Еще две секунды сладкой жути
И безумия расставания.
Перед гибелью во мне этого мира,
Под мерцающим светом погибающих
К утру звезд
Я остаюсь одна перед лицом опустошенной
Души
Перед властными ароматами мокрого
Жасминового июня.
1989
Я холодные руки мои
К своему приближаю лицу,
Закрываю глаза — ив огни
В голубые, в цветные лечу.
На короткий оскал торжество.
На звезду, что в паденьи сгорит,
И слезу, и ничто в божество
Назло всем возвожу я в зенит.
И опять открываю заслон,
И припертый враждою к стене,
Я покорно иду на поклон
Я к измене, что сущность во мне.
1989
То, что было, уже миновало.
То, что будет, еще не пришло.
Ты при всех меня поцеловала
Просто так, а внутри обожгло.
Вот зима, вот снегом завалит,
И очаг, догорев, зачадит.
Жизнь нас непременно обманет,
Обязательно нас наградит.
И замерзнут от холода руки,
И глаза запорошит вьюнком.
Без тебя эти скучные муки,
А с тобой все опять кувырком.
Расползутся от грязи дороги,
По ночам будет жижь замерзать,
А мы выйдем на берег пологий
И с тобой поцелуемся всласть.
А потом расстарается зелень,
На восходе туман, как дым.
Ты забудешь зеленый свой гребень,
Предаваясь мечтам золотым.
Летом голову запахи вскружат
В поле синем у пыльных дорог.
От объятий вздохнешь и затужишь
Скажешь: дай мне силы, Бог.
1989
Наш путь в отчаяньи потерь
По краешку любви и смерти,
Под скрип заржавленных петель
Случайно встретившейся церкви.
Заледенелый город спит,
Шаги мои неслышны и тревожны.
И снег слетает воровски,
И все случайности возможны.
И, выхваченный светом фар,
Мелькнет вдруг в темной подворотне,
Как в преисподней матовый фонарь,
Как знак судьбы картежный, приворотный.
Дурной приметой встречный человек
Скользнет мгновенно мутным взглядом,
И невзначай покой нарушит век,
И растревожит глаз необъяснимым ядом.
И разойдемся, незаметно изломав
И без того изломанные души.
Две тайны среди снежных глав,
На улицах шаги наши все глуше.
Заснеженный и встречный старый двор
Преподнесет покой потухших окон.
И одиночество я буду красть, как вор,
И буду сам собой, пред городом и роком.
1990
Когда моя тоска из берегов выходит,
И ей мала становится квартира,
Она сама себе дворцы возводит
В пространствах сумрачных обманчивого мира.
И ей мерещится безвременная гибель,
Звезда, которая как око Заратустры,
Как звуки странные, что сочиняет Вебер,
И ложе, на котором смерть Прокруста.
Холодный тронный зал обманных сновидений,
Где все по кругу, без начала и конца,
Где сброшен на землю одряхлевший гений,
И на поэте кровь тернового венца.
1990
Летит безжалостное время,
Само не ведая, куда.
Посеяно лишь было семя.
Глядишь, а там узоры льда.
И так всегда — есть цель, нет смысла.
И путь к вершине — ледяной.
Безжалостно седые числа
Кромсают прежний облик твой.
А раньше, помнишь, ты любила
Раздетой выйти на мороз?
Как ревновала и как мстила
И как смеялась от угроз.
И все-таки потом простила
И, улыбаясь, снизошла.
Но ты ведь помнишь, ты любила,
Все б вынесла, все б отдала.
И никогда б не вспоминала
И все б забыла навсегда.
И бесконечно бы прощала
И бесконечно бы ждала.
Но как-то все не провернулось,
Все было тихо и не так.
Но почему же ты вернулась?
Да что там, все — теперь пустяк.
Душа замерзла, ты остыла,
Сносила плохо холода.
И на мороз не выходила
Раздетой больше никогда.
И все прошло, как сон, как вечер.
Сошло, как талая вода.
Хоть были люди, были встречи,
Да лопнула, видать, струна.
И вот ты наконец свободна.
И, Боже, как огромен зал.
И с неба улыбается мадонна,
И бьют часы, они зовут на бал.
1989
Глубокая ночь — тишина.
Лай собаки озлобленный, долгий.
Огни фонарей и луна,
Утомление, влитое в морги.
Этой ночью приходит срок,
Опадают черные гроздья,
Незаметно входит порок,
Где ослабились вдруг поводья.
И уходят, в молчанья пронзив,
В отчаяньи разрушаясь,
Женщины, не пережив,
Мужчины, не отпираясь.
И глотая холодный озон,
Как кинжал обнажают нервы.
Легкий ли вздох, или стон.
Оправданье соблазна — шаг первый.
Первый, второй, седьмой —
Не бред ли благоразумья
Свершается круг земной
По законам земного безумья?
Ледяное чудовище — ночь —
Равнодушно окутает жертву.
И король изгоняет дочь
И трон отдает злодейству.
1990
Есть дьявольская сила
В безумной теореме,
Но счастье утомило,
Не уместившись в схеме.
Восторженное счастье
Последнего бродяги.
Распавшиеся части
Какой-то жуткой тяги.
Извечные законы
Бесцельных озлоблений.
И рушатся балконы,
Вещал с которых гений.
Неслышанные шумы
И бедственные тени.
Но колесо фортуны
Обрушит все ступени.
Несчастье над разломом
Счастливейшего века.
А, может быть, изломом
Вся сущность человека.
И безрассудна милость,
Дарующая радость.
А дверца вдруг открылась
Там нищета и жалость.
Источенные червем
Разбуженные беды.
Кто мановеньем нервным
Отменит все победы?
На нищие могилы
Возложат вяло розы.
Шепнут: "Мы все простили."
Но льются, льются слезы.
1990
Облака бесформенны и вялы
Вялые и скучные, как люди.
Солнце скрылось, взявши одеяло.
Женщина у моря прячет груди.
Шелестит у ног прибой булыжный,
Цвет у вод холодный и стальной.
И любовник сонный и бесстыжий
Пристает к соседке смоляной.
Женщина беспомощно вздыхает,
Солнце бледное за тучами скользит.
Безысходно, боль сердечная стихает,
И мужчина снова лебезит.
Что за дьявол нагоняет тучи.
Отпуск короток, дождями в море смыт.
Но от этого еще сильнее мучит
Неизбежной осени омут.
1990
Никто не ведает конца
Ни своего, ни мирозданья.
И тщетно молит у Творца
Отчаявшийся исполнения желанья.
И утомленный злой судьбой,
В ночь замирает на постели.
И свет ложится голубой
На пятна черной акварели.
И сумрак бродит по углам,
И все молчит и одиноко,
Но следует повсюду по пятам
Тень неизбежного упрека.
Луна, как женское лицо,
Глядит загадкой Моны Лизы.
Не верь, — то ложь и колдовство
И падшей женщины капризы.
Смочи в слезах глухой покой,
Ты лунным светом одурманен.
Глядит в тебя с усмешкой роковой
Лунный зрачок, так странен,
Странен, странен.
1990
Дальнюю дорогу мне пророчит черный.
Помоги мне, Боже, миновать казенный.
В теплом море тает солнца свет миндальный.
Да вот мысль мучит о дороге дальней.
Я возьму колоду неигральных, новых.
Нагадай всю правду роковых, пиковых.
Всю как есть до грани одинокой, грустной.
Чтоб через полоску, да с поцелуем вкусным.
Ни дворцов песочных, ни тоски колючей,
Ни больничной койки, где болезнью крючит.
Нагадай мне осень гулкую, цветную,
Нагадай любовь мне яркую, большую,
Нагадай дорогу долгую, лесную,
Чтоб закат волшебный не прошел впустую.
Ни квартирки тесной грязь и запустенье,
А простор широкий чтоб с террасы летней.
Нагадай, да только уж не скуки пьяной,
Ни души угара в перетопе рьяном.
Нагадай покоя ты души глубокой,
Чтоб запоминались мне судьбы уроки.
Д не лжи привычной мне про крест Российский,
Да не плач тоскливый о пропащей жизни.
Э, гадай, да только я в судьбу не верю,
Сна преодоленьем жизнь свою я мерю.
1998
Нет ничего ужасней снов,
Которые приходят днем,
Которых с ужасом мы ждем,
Как бред и хохот колдунов.
И гаснет солнца ясный свет,
И вместо лиц оскал звериный.
В палате шорох крыл совиный,
И ужас – это всадник Блед.
Он с нетерпеньем ждал конца.
Страдания ему награда.
В них бездна и дыханье ада
И гибель чудного дворда.
На койке островок молчанья,
Где миг назад был милый сын.
Там прах и только груда глин,
Не слышно хрипа и дыханья.
Там пропасть, всадник Блед и холод.
А у тебя на сердце лед.
И не костер, то тяжкий гнет
И смерть, немая смерть и Воланд.
С усмешкой он убил тебя,
Хоть ты и жив, и всадник бледный
Душу уносит в путь бесследный.
Он умер — всадник Блед — судья.
1990
Есть неизбежное стечение времен
И обстоятельств лживых и желанных.
Как письма, что приносит почтальон,
Где в каждой букве омут окаянный.
Где между строк заманчивая сеть,
И жаждет смерти Феникс огнеокий.
И нестерпимо хочется стареть,
Чтоб мучиться несбывшейся морокой.
1990
Мы не ведаем линий судьбы,
Ни того, что нас ждет после смерти.
Наш удел — ледяные дожди,
Да скорбные, в сердце конверты.
Наш удел бессознательно -- ложь
Бесконечная и кривая.
Иногда и правда как нож
Извинительная, ножевая.
Утомление пыльных дорог,
Скрип дверей: "Это ты, мой сердечный?
Это ветер, но видит Бог,
Твой Ванюша, пьянчужка беспечный.
Он изменник и вертопрах,
Он давно поврежден в рассудке.
Но бедная женщина, Ах,
Руки фартуком грязным, все шутки.
Был апрель, а уж желтый лист
На плечо твое, вот и осень.
Все пустяк, и беспечный свист
Осеняет седую проседь.
Но однажды под дальний звон
Вдоль ограды чугунной, старинной
Ты войдешь, где усопших сон,
С интересом, с опаской, с повинной
Станешь с грустью средь серых камней,
Где прочтешь полустертые числа.
Вдруг оглянешься, все чудней
И все меньше понятного смысла.
1990
Мне нынче вспомнилось былое,
Как будто на сердце нашло
Дремучее, степное, ножевое,
Как русский бунт, как вечное тягло.
Как из распахнутого гроба,
Где похоронен царь Борис,
Языческая вышла злоба,
Господь сурово глянул вниз.
Россия, Русь, четыре века
Под слоем бодрого словца
В тебе изломанный калека
Ждет пыточного колеса.
Ждет мести, гибели, Сибири
И разрушения, и слез,
Но не уютной ждет квартиры,
Да и свободы не всерьез.
Ждет смерти, чтоб потом пресветло
Униженные сыновья
Вновь Русь отстроили из пепла
Под звон солдатского цевья.
Но как же быть, коли дорога .
В глуши всемирной пролегла,
Где пусто, холодно, убого,
И в сердце мутная игла.
Все нипочем и между прочим,
Все абы как и наобум.
Чиновники все строчат, строчат
И ждут предела топором.
И вспыхнет древняя забота
Над разоренною землей,
И грозная пойдет работа,
И смута будет нам зарей.
И явится Лже-Дмитрий новый
Весь в блеске мести и меча,
И Русь опять венец терновый
Быть может, примет сгоряча.
И вспомнит древние обиды
И азиатскую тоску.
И вместо радости победы
Отдастся вере и кресту.
И вновь изломами кривыми,
В пустой гордыне запершись,
Пойдет с огня, да вновь в полымя,
На скудную стеная жизнь.
Однако смутная надежда,
Да не покинет нас она.
Как при Петре, не будем нежны,
Да грянет с Запада волна.
1991
Ну вот опять нет сил и слов —
Беда обыденности нашей.
То ли оков, то ли колоколов
Звон, над незасеянностью пашен.
И крик, и хохот злой толпы,
И несуразный лик святыни.
Но кто-то тихо вновь столпы
Возводит кротко средь пустыни.
И где-то молчаливый Бог
С небес пылает к нам любовью.
А кто-то больше жить не смог,
В участь не веруя Сыновью.
Восходит солнце над грядой,
Надежда каждого лелеет.
И каждый дорожит звездой
Своей, не той, что в мавзолее.
И если нет ни сил, ни слов,
То значит, не слышны нам звуки
Еще неведомых основ,
И музыка пьянящая разлуки.
1997
Этот год не из тех, что живутся
Просто так среди цветных садов.
Это болью в сердце отдаются
Бестолочью грусти,
Тяжестью предчувственных оков.
Все не то, и сон почти отрава,
Жар июльский не дает дышать.
И безвестного меня пугает слава,
Как любовника скрипучая кровать.
Только все это — мое воображенье,
В жаркий день пригрезилось уму
И объятья, и грехопаденье,
И улыбка славы на углу.
Эти сны нам предвещают грозы,
Словно вечный выбор сахар — соль.
Только я выращиваю розы
Белые и белую фасоль.
1991
Словно величественный лорд
В привычный и пустой уют
Вошел, и прозвучал аккорд,
Невольно вырвавшись из рук.
Как долго он томился в струнах
Как долго он изнемогал,
В небытия затерян водах,
В квартирах тихих умирал.
Он начинал искристым смехом,
Он был наивен и горяч.
Встречал талантливым успехом
Начало долгих неудач.
О, Русское начало века,
Златокипящий ренессанс!
Короткий, словно бабье лето,
Летящий в пропасть декаданс.
Меня очаровал поэт.
Призвавший к вечному искусству.
Он бросил чувственный букет
Изнемогающему чувству.
Пытался словом превозмочь
Вечных, тяжеловесных истин
Российский, безнадежный рок,
За все клеймен был словом — мистик.
Прошло немного лет,
Случилась революция, война.
О чем мечтали,
Испили то сполна.
Но молодости яркие цветы
Несли стареющие, по молодой привычке,
Все дальше, и иные донесли
До камеры с железною отмычкой.
1988
Заговорили о пустом,
Заговорили просто такч
И вдруг склонились над листом
И прошептали Anath*-знак
И вдруг смешалось, как во сне.
Заговорили, торопясь,
Сгорая в медленном огне.
Меж ними тайна поднялась,
И на сиреневых листах
Сорвалась на тропе нога,
Остановился на устах
Звук, чуть не рухнувши в слова.
Рванулся камень, глубока
Та пропасть в ветреных словах.
Не разжимайте губ, пока,
Пока не знаешь, что в листах.
1990
*Anath — судьба (латинский).
По улицам в вихре событий,
В пятнах нервов шел человек.
В венах, набухших для вскрытий,
Пульсировал тяжкий век.
И руки к лицу прижимая,
И ежась, будто от слез,
Он шел тяжело, не желая
И не чувствуя запах роз.
Не искал он участливых звуков
И не ждал утешающих слов.
От сжимающих сердце стуков
Средство знает один крысолов.
И крысиные тонкие рыльца
Шли за ним по теплым следам.
Проступали то шерстью мизинца,
То мелькали на лицах дам.
Говорили они, ты странный,
Ни при чем мы, а ты виноват.
В твоем голосе шум вокзальный,
Ты не любишь подземный ад.
Не смеешься ты с нами, значит,
Ты уже ненавистен нам.
Ты сочувствуешь тем, кто плачет,
Будто ты из солнечных стран.
Мы набьемся в трамваи, скандалим,
Ты в презреньи идешь пешком.
Но не знаешь ты, ночью шарим
Мы в склепе твоем за углом.
Знай, однажды в унылый вечер
Ты уснешь тяжелый, пустой.
И тогда мы запрыгнем на плечи
И убьем твой цветной покой.
Мы припомним твои причуды
И твою человечью страсть.
И под утро фабричные гуды
Известят всем крысиную власть.
1990
Какая страшная страна
И время? Что нынче за время?
Какая жуткая луна.
Зима, с ума сойти, как немо
И холодно, и кисти рук
Закоченели как бы лозы,
Кто нарисует сей недуг
Мазком невыносимой прозы?
Машины, дым и пустота
Душевного мертвеннолетья,
И лязг железного листа
В глуши морозного столетья.
Пустую лесополосу,
И фонарей, из тьмы звучащих,
Деревьев мрачную красу,
И рядом поездов гудящих.
И странность темных гаражей,
Как бы пристанищ одиноких,
Все затаенных миражей
И перевернутых пороков.
И глаз, следящих в тьме конца
За беззащитной эйфорией,
И околдованность лица
Над летаргической Россией.
1991
Пустяки, все не так уж и плохо
Пустяки все, вот только стреляют,
Но цветы вырастают без страха,
И без страха они умирают.
И потом, нарезаясь в букеты
Влажной осени красные астры,
Покрывают гробы и паркеты
И врастают в породы и карсты.
Но чьи-то тишайшие пальцы
Обрывают их нежные стрелки,
И соленые капли в канальцы
Иногда попадают и в щелки.
А потом отлетают в провалы
На поверхности гладких откосов.
Не для русских, увы, карнавалов,
И не для веселых матросов.
Но держите все это в тайне,
Но держите все это в секрете:
Мы пловцы в ледяном океане
Беззащитны, как астры, как дети.
Нам от ветра холодного кисти
Сведены и соленой пылью
Нами взращены горьких истин
Сатанинские сильные крылья.
Пусть не ждут островов нас пальмы,
Но под осень хрустальные астры
Освежит, как шампанское Кальман,
Зазвучав вдруг печалью Басры.
20.08.91.
За грязным окном холодный апрель,
Белая, как снег береза перед моими глазами.
Градом лед с ее ветвей при каждом порыве ветра.
Дальше — рыжее мокрое поле,
За ним черный скучный лес.
У подножия горы, вершина которой
Закрыта туманом.
В тесном кабинете с обшарпанной мебелью
Белые стены и с отбитым краем зеркало.
Лишь цветы на окне казенный быт оживляют.
Радио гремит живыми голосами нелепо,
В корзине отписки и мусор.
Старушки в темной одежде
Сморщенные и жалкие,
Бывшие когда-то красивыми и сильными,
Странно об этом думать,
Вспоминают сияющее время своей молодости,
Которое кажется мне страшным и горьким.
Полуголодные, лекарства вымаливают модные.
Бумаги и строчки душат, давят,
Лишь цветы на окне казенный быт оживляют.
Сплетни и анонимки ползут,
Как ядовитые змеи и жалят
Замерзшее сердце насмерть.
Лишь цветы на окне казенный быт оживляют.
Неужели на дворе годы восьмидесятые?
В темных, пропахших гнилой капустой коридорах,
Тридцатые годы не умирают,
Лишь цветы на окне казенный быт оживляют.
1988
Когда в предчувствии заката
От солнца тени хороши,
Раб грешный Каин вновь на брата
Готовит тайные ножи.
Готовит сладостно и нежно,
Вскопав все грядки поперек,
В предвестии зимы бесснежной,
В кровавый падая восток.
О, Каинов слепое племя,
Под спудом дач, в тени садов
Сжигают траурно и немо
Траву в распятьи холодов.
Влажной земле предав рассаду
Клубничную, как милый гроб,
Возводят скудную ограду,
Чтоб Авель брат навоз не сгреб.
В сладком своем изнеможеньи
Подвальчик выроет, как крот.
И в отсветах зари пастельной
Калины горькой наберет,
И радость взбороздит морщины
Устало-пыльного лица.
Лелеет Каин куст калины,
Гнев позабыв Бога-отца.
А Авель горделиво мимо
Пройдет, истопчет влажный цвет.
О, Господи, открой, что мнимо?
Что истинно? Как тяжка цепь.
10.90.
Кто поймет замысловатые мотивы
Тайных мыслей, канувших, как дым?
Там в листах пылающие дивы,
И от варваров вновь гибнет
Древний Рим.
Мысли чьи запечатлелись в свитках
В свете розовом закатных облаков?
Тяжесть книг заветная на полках,
Знаков магия и нити паучков.
И неторопливость сонных знаний,
Словно свет мерцающей звезды.
Кто же там, ну кто же там над нами
Оставляет, здесь, в пыли, следы?
Свято, пыльно, тихо в мирном склепе,
И решетки в окнах крест на крест,
Только сорваны на книгах древних цепи,
И заклятье снято, снят арест.
Кто же ты, незримый мудрый предок
В этих прикасаньях колдовских
Явный, словно шорох майских веток
И загадочный, как перс, эллин иль скиф?
Что из рук твоих неведомо умчалось,
Тоже ускользает от меня
Толку что, что нечто состоялось,
Если я лишь искра от огня.
Как и ты, мы оба истомленны,
Мне ведь миг и нынешний чужой.
Под окном жасмин уже зеленый
И распустит скоро цвет живой.
Чем острей, болезненней разгадка,
Тем сильней и яростней восход.
О, мой друг, ведь я дитя упадка,
Гибнущей империи исход.
1990. 1997.
Опять я опоздал на скучную работу
В зимнюю оттепель, в сырую дребедень.
И разве мог моей души пустоты
Заполнить мертвенный и безутешный день?
Мне скучным голосом читал мораль начальник,
Не ведая о всей земной тоске.
Слезами исходил на печке грязный чайник,
И что-то скудное читалось на листке.
И чуть не каждый изъявляя важность,
Мне с жаром объяснял ничтожество свое,
И строил с гордостью словес многоэтажность,
Всю немоту свою за истину змия.
Страдающие, злые и слепые,
Они шли мимо, этим всем гордясь.
И хлопали дверей ободранные выи,
И смертная печаль за их спиной вилась.
И каждый мнил себя в обыденности гордой
Великим и последним мудрецом.
И наступая всем другим на горло,
Делился милостиво сумрачным венцом.
Полуголодный год свои лелеял нравы,
В нетопленной столовой собравшись,
Друг другу гадости лепили для забавы
И повару в любви за скудный суп клялись.
И я меж ними был гордынею исполнен,
Как мерой праведной убогой правоты.
И каждый миг был страшно безнадежен
И полон мелочной голодной суеты.
11.12.90
Раскрасьте белую страну.
Сначала приглядитесь к ней.
Ее цвет — осень и дожди,
И слякоть малых деревень.
Она стоит в туманной сырости,
Раскинув по дорогам грязь.
И шляхом брошенной Владимирки
Уже не гонят в снег бродяг.
И купола церквушек маленьких
Кой-где пока еще мелькают,
И переживши иго Сталина,
Они все более ветшают.
И голые стоят леса,
Когда еще чуть-чуть до снегопада,
И дождь холодный, как роса,
И черная трава ограда.
И мне по сердцу этот тихий свет
Под низким и холодным небом.
Средь отсыревших изб
Мелькнет вдруг силуэт
Какого-то монгольского изгиба.
И церковь без креста,
Где склад гнилой картошки,
Где все забыли про распятого Христа,
Где русские "мадонны" —
просто Фроськи —
Мешки кидают с ночи до утра.
Зав. базой где кричит визгливым голосом,
Под взглядами апостола Петра,
Где из-под пола вечно тянет холодом,
И крышу ржавую ворочают ветра.
И так цвет серый
Без конца и края,
Цвет слякоти, дождей и холодов.
На стенах в сырости картины рая
Сливаются уж с поленицей дров.
1988
Когда приходит ночь, покрыв все темнотою,
И черный звездами прорезавши ковер,
То что-то происходит надо мною,
Как будто слышу я полночный разговор.
Вот кто-то шепчет: "Вся любовь — разлука".
И отвечает синяя звезда:
"Разлука только боль,
Вот возвращенье — мука,
Но ночь — вот наибольшая беда".
Разбуженные сонные кошмары,
Иглы и демоны полуночной души.
Все взрывы новых звезд — пустейшие удары
Перед явлением полуночной души.
И это страх, и он царит над нами —
Субстанция без красок и огня.
Как будто пред закрытыми глазами
Вдруг ледяная возникает полынья.
И ширится, и ночь исчезновенья
Касается тепла еще красивых губ.
И мятные страдальческие звенья
Друг с другом все никак не совпадут.
Все мучают и страхом разрушенья,
И страхом смерти, — это все одно.
Но вечность, словно терпкие коренья,
Надежда и любовь — цветное полотно.
Но где же я? Моей любви истоки,
Коварная мечта о счастье — пряный блеф.
Малиновый ковер и млечные уроки,
Как сумасшедшему пригрезившийся лев.
О, тьма, предсонное безумье,
Улыбка призрака, что нас пришел пугать.
Холодное, февральское безлунье...
О, ночь — мой сон, тебя не нужно знать!
1991
© 1999 Александр Рудницкий
Опубликовано с любезного разрешения автора
В Стокгольме:
16:28 6 апреля 2026 г.
