Александр Рудницкий

Мечтатель

Психологический этюд

1

Николай Иванович — командировочный — лежал на своей койке. В общежитии. Совершенно один. В тоске позднего вечера чужого, черного, как ночное небо, города, шумевшего за окнами без занавесок, насквозь продуваемыми декабрьским ветром. Никого не ждал, валялся на кровати в безысходности и ни одна светлая мысль не пробивала мрачный туман его настроения.

Николай Иванович тосковал. Соседи по комнате, люди, чуждые ему, как далекие галактики нашему Солнцу, ушли в кино, обидев его чувствительность грубым хлопаньем двери. Предлагали пойти и ему, но слишком равнодушно, мимоходом, и Николай Иванович отказался, почему-то по-другому не мог, когда терялся и не знал, как себя вести, а это был именно такой случай.

А сейчас он одиноко лежал на спине, лицом вверх, к свету голой неоновой лампы на потолке. Жалел о чем-то и внутренне сжимался от грозных, как артиллеристская канонада (так ему казалось), шагов в гулком, темном и мрачном, как подземелье или туннель, коридоре. Только тонкая фанерная дверь могла защитить его от враждебного, холодного мира. Но комната с голыми, белеными известкой стенами не вызывала у него ничего, что перекликалось бы с пословицей «мой дом — моя крепость», ближе было «моя комната — моя камера».

Где-то на нижнем этаже хлопнула дверь. Вошел человек, шаги его были легки и тревожны, наверное, это была женщина. Следом за ней вошел кто-то другой, с тяжелыми, уверенными шагами.

Но Николай Иванович этого не слышал, думал о своем — тягучем и болезненно приятном, как голый неуют этой комнаты, который был все же уютнее, чем зимний свист сонного ветра за темной пропастью окна.

За дверями послышался шорох, и дверь стала открываться. Николай Иванович почему-то отвернулся к стене и притворился спящим. Подумал, что вернулся кто-то из соседей. Однако шаги вошедшего человека производили мало шума, а затем и вовсе затихли. Не будь Николай Иванович в сонной одури, когда сонливость перевешивает враждебную реальность и кажется, что если смерть — это такое вот блаженное, неодолимое желание спать, то и помереть не страшно. Было странно лишь, что в чужом городе, во враждебном здании этот скромный, мнительный, тридцатипятилетний чиновник потерял всю свою настороженность, когда рядом, у изголовья, стоял чужой человек.

Заманчиво душистый, как воспоминание о желанной женщине, запах подкрался к полусонному Николаю Ивановичу — и разрушил ледяную стену его одиночества.

2

Врожденно приятный, чуть картавенький голос, прервал, а может, продолжил его безобидные грезы.

— Мужчина, вы спите

Изумление, испытанное Николаем Ивановичем, когда он сквозь дремоту услышал чей-то голос, было подобно тому, как если бы вся вода Ниагарского водопада рухнула на него и моментально вернула к реальности от дремотной фантазии к жуткой реальности бреда (очень изысканно, не правда ли?). Он резко повернулся и с боязливым любопытством оглядел незнакомку.

Впечатление было неповторимо: тяжеловесный, загадочного материала, очень приятно пахнущий, а значит, таящий в себе какую-то опасность, слиток на весах безнадежности утомленного мужского естества.

Она, в синтетической шубе, красных сапогах, смотрела, очень неискренне смущаясь и слегка улыбаясь, на небритого Николая Ивановича и будто прислушивалась.

Заговорила так мило и естественно, мгновенно обманув этим внутренне ощетинившегося Николая Ивановича:

— Я, мужчина, понимаете... Ой, какой вы небритый, бедненький, извините меня... Ой, ради бога, ради бога, как у вас неуютно, не смотрите на меня так, пожалуйста, — Николай Иванович на это все только извинительно улыбался. — Вы не видели здесь нигде серого... леопарда, такого вот великолепного, моего котеночка, он иногда оскаливает свои... зубки, но никогда не кусает, он знаете ли, сбежал от меня, обиделся, что я его избила, чтобы не пакостил, — она гневно поджала губы и продолжала. — Вообще-то он частенько от меня сбегает и прячется, гад, в самых неожиданных местах.

Николай Иванович, ошеломленный, полный сочувствия к необычайному событию, сидел на кровати. Огорченная и по-театральному гневная девушка сидели напротив него на пыльном стуле. Мысли Николая Инанопича блуждали по совершенно непрошенным, неожиданным тропинкам, о существовании которых он и ив подозревал. Осветлились непонятные, почти забытые воспоминания.

Вид этой милой девушки для Николая Ивановича Почему-то совсем не увязывался с тем, что она говорили про какого-то леопарда. «Может быть, я не расслышал», — лихорадочно думал Николай Иванович.

За дверьми изредка кто-то проходил, где-то смеялись и кашляли, за окном шумел заледеневший город, за стеной звякали бутылками — все как всегда, как всегда понятно, полубезумно, а потому не страшно

На краткий миг, пока Николай Иванович окончательно не сошел с ума от обманчивого влечения магического девичьего обаяния, пока он переходил от настороженной надежды к сумасшедшей уверенности, все реальное показалось ему зловещим и сумрачным, как флорентийские заговоры времен Макиавелли.

Спросил:

— Вы про леопарда ... спрашивали? Да!?

Она подтвердила:

— Да, да, леопард, серый такой, красавчик, совершенно бешеный, но тех, кого любит, не кусает... Ой, ой, ну что вы, что вы, бедняжка, вы так боитесь, ну не надо, я вас умоляю... Любит, паразит, под кроватями прятаться...

Николай Иванович вдруг поверил ей, облился холодным потом, от самого настоящего, неподдельного ужаса, очень живо представляя себе, как из-под кровати выскакивает серая бестия, чтобы перегрызть ему горло. Приступ страха быстро прошел. Николай Иванович даже удивился его нелепости: ну откуда здесь взяться зверю?

— Нет, я, знаете, не видел... его... леопарда.

Он хотел сказать еще что-то о взаимном уважении людей, таких далеких друг другу, о своей тоске, о жалости, но промолчал, побоялся: вдруг не поймет. А может быть, вспомнил, что он давно взрослый, а значит, нельзя откровенничать в первые же минуты, когда нет спокойствия — ни в его душе, ни в ее глазах.

Николай Иванович с каждой секундой улетающего в прошлое молчания все больше смущался. Словно не о чем было говорить, не было достойного и до страсти любопытного в мире человека. Не было или не видно? Или немота смущенной души неизмеримо важнее остального: страха, боли, желания, греха, смерти? Важнее? Неодолимее. Значит, игрушка в руках настроения, болезней, страстей, лживых правителей, преступной силы, судьбы.

У него совсем вылетело из бедной головы, что надо бы расспросить ее, откуда она, кто такая, что ей вообще здесь, в этой голой комнате, нужно, что за ерунду она мелет про какого-то зверя? Все это было непонятно, а значит, тревожно.

3

Николай Иванович оказался слабее своего смущения и ветренного притяжения этой, явно свободного нрава, девушки. Но пускай он не верил ей до конца, однако, ему было так одиноко, да еще и это желание, чтобы сбылось это желание, подобное вертлявому, беспокойному бесу! Он-то думал, что у него и быть ничего подобного не может, кроме вечного опасения начальства, жены, тещи, врачей, ранней седины, выговора, лишения квартальных, премии и еще многого — и явного и тайного. Оказалось, назло всему жив бесенок: стоило пальцем только поманить, он — тут как тут. Николай Иванович провел рукой по подбородку:

— Я, разрешите, побреюсь, а то неловко. Может, и не стоит, да только будет поприличнее.

Очень, очень нужно было ему почувствовать себя увереннее, а для этого стать чуточку привлекательнее в ее глазах; пускай единственное, что он может для этого сделать — побриться.

Девушка нервничала:

— Помогите найти моего серенького! Вы совсем скучный, совсем не сочувствуете, ну, подумайте, где он может быть? Ведь не может же такой провалиться сквозь землю!.. Слушайте, уныленький, пойдите по этажу, ну порасспросите, может быть, они что-то знают, — заметила в глазах упрямство, поняла: хоть и размазня, а не пойдет ни за что, и обмякла. — Ну ладно, не хотите и не нужно, только уж если забежит сюда — в окно выскочишь.

Николай Иванович принужденно засмеялся, сказал после легкого раздумья:

— Вы такая вся, прямо как ангелочек с личика, а шутите сердито, даже злитесь вроде, а для меня такая приятная неожиданность, что вы именно ко мне случайно зашли.

Девушка задумчиво, то ли для него, то ли просто так, прошептала:

— Странные люди, наивные дурачки, дрянные грешнички, совсем не жалко, себя тоже не жалко.

Николай Иванович с удивлением и с почти благоговейной теплотой заметил: в чертах красивого лица проступила мимолетная — как падающая, мгновенно сгорающая звездочка — задумчивость и серьезность, на мгновение упорхнула легкомысленная маска, проглянуло головокружительное раздумье грустного ума.

— Вы... вы, вот — совсем не та, за кого выдаете себя. С виду, по внешности, одна: красивенькая, умильная, наивная даже. А на самом деле — умная, глубокая, — он смутился, замолчал.

В коридоре кто-то пробежал, где-то загремело железо, наверное, упала кастрюля, за стенкой запели вразнобой заунывную тюремную песню под гитару.

— Непонятно совсем говоришь, — девушка внимательно и презрительно смотрела Николаю Ивановичу в глаза. — Я, значит, умная, красивая, да еще и нежная — или как там говорите?

— Наивная, глубокая.

— Я вам, значит, нравлюсь, — стрельнула масляными глазами, но они были без выражения, скучные, засмеялась деланно-жеманным смехом. — Знаете, дяденька, вы мне нравитесь... тоже, хоть и заспанный какой-то, страшненький, мятый, но — ничего, это не главное для нас. Домой вернетесь, к жене, почистите перышки. Давно к нам приехали? — спросила она неожиданно.

— Нет, нет, — с готовностью ответил Николай Иванович, — совсем недавно — третий день.

Теперь ему было с ней почти спокойно, насколько можно быть спокойным мужчине рядом с головокружительным чудом красивой женщины. Но этот исходящий от нее запах совсем вскружил ему голову. Он был почти уверен, что, если его соседи по комнате попали в кино, у него есть минут тридцать—сорок внезапно ожившего и сломя голову помчавшегося к сладким надеждам времени. Открылось истинное лицо времени — так ему показалось. Быть может, повезет как никогда в жизни; желания и возможности совпадут, и будь, что будет, пусть все летит потом в ад!

У него и раньше случались «внезапные» женщины, но никогда он и не мечтал о такой. Николай Иванович хоть и имел за спиной тридцать пять лет, наполненных скорее разочарованиями, нежели прочными стальными иллюзиями, которые может разбить только большое горе, а иногда только усиливает. Впрочем, там, внутри все перемешалось, попробуй разберись. Так Николай Иванович и остался, по странным причудам своего характера, хоть и помятым жизнью, но неисправимым идеалистом. Он так забылся или увлекся, что и забыл про враждебность окружающего его трепещущую душу мирка. Осталась только эта девушка в розовом ореоле внезапной страсти, которую принимают за любовь, или любовь, не принимаемую ни за что иное, кроме как за страсть в своем трусливом одиночестве. Он принял ее теперь в свое сердце в образе таинственной незнакомки (как сладко иным строить воздушные замки из ничего и считать — прочнее ничего нет!). Чувствовать себя уютно в соломенном домике, словно поросенок из сказки: чтобы обрести реальность, нужен волк, но тогда разочарование граничит с гибелью.

Не зная, как же уничтожить еле заметную ледяную стекляшку между ними, Николай Иванович неожиданно для себя самого стал читать на память любимые стихи:

— «И каждый вечер, в час назначенный,

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне...»

Она слушала очень внимательно, даже заворожено, как показалось Николаю Ивановичу. Он дочитал стих до середины с ощущением, что выдает страшную тайну.

— «И веют древними поверьями ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука...»

Совсем неожиданно, к его радости, ее прозрачный, нервный голос перехватил дыхание его сердца и его слов:

— «И странной близостью закованный,

смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный,

и очарованную даль...»

Она прочла последние строчки:

— Ты право, пьяное чудовище,

Я знаю: истина в вине», —

и как-то очень удивленно, даже растерянно, продолжала:

— Вы, дяденька, значит тоже, нет, не тоже, тоже знаете, в общем вы меня удивили, какой вы умненький. А почему, дяденька, лицо у вас такое застывшее, будто броситься на меня хотите или наоборот — убежать, как от чумной? Читать такие строки нужно только тем, кто их понять может. Наверняка поймет.

— Вы, ты поймете, даже уверен почему-то, что поймешь. Это я прочел заветное, ведь я больше почти ничего не знаю из стихов. Я чувствовать могу, как собака. Кто поймет, а кто ... ударит. За мою всю жизнь я, кроме тебя, лишь одной его прочитал.

— Жене, наверное, — она усмехнулась, но краешками губ, вежливо глядя на него пронзительными глазами.

— Нет, совсем не жене, но не потому, что она плохая, она меня жалеет. Кто меня еще пожалеет? Она хорошая, я ей иногда под настроение читаю, из книги, потому что на память не помню, но другое. А это стихотворение я выучил и читал, когда безнадежно влюбился. Но что я ей мог дать, я был тогда еще глупее, чем теперь, — Николай Иванович грустно улыбнулся. — Нет, не глупее, наивнее, — он мельком глянул ей в глаза, как бы спрашивая: ты ведь меня поняла, не правда ли, что я и не глуп вообще-то? Ее глаза остались, однако, холодными и на взгляд не ответили, но она его слышала. Спросила:

— Дальше-то что?

Николай Иванович, немного растерявшись, вдруг застыдился своих чистосердечных душевных движений. Сказал кратко:

— Я ей письма писал, но ни в них, ни на словах объясниться так и не смог, больше о всякой ерунде говорил. Да разве интересно вам, разболтался я!

— Не было бы интересно, не слушала бы...

— Мне тогда было восемнадцать лет. Чтобы жениться, я тогда и мыслей таких не имел, а ей наверное это и нужно было. До сих пор не знаю, что ей нужно было... Однажды вечером, когда я пришел к ней, она отдала все мои письма и потребовала, чтобы я больше никогда к ней не являлся, никогда. Я на следующий день сильно простудился, тяжело болел. Она куда-то уехала. В общем, я ее помнил долго. Иногда бывает — до сих пор во сне вижу, забыл уже совсем, а во сне вижу, вот странно. — Николай Иванович замолчал, стало тихо.

Соседи за стеной угомонились, в коридоре вполголоса разговаривали какие-то люди, шумела улица за окном.

Что-то произошло между ним и этой девушкой, растаяла у небритого мужчины ледяная иголочка. Ему пришла в голову чудная фантазия: а вдруг это именно она, та, которой он в дальней восемнадцатилетней разноцветной юности читал Блока. Конечно же, нет, • совсем, совсем не она и быть ею не может, но он никак не мог избавиться от этой мысли и смирился с ней, так ему было легче.

Девушка заговорила с ним неожиданно, почти дружелюбно, почти нормальным голосом, но осталась в ней загадочная, тревожная нотка, словно величественный город в тумане: многое уже ясно, но главное — неуловимо: сокрыто. Лицо-маска открылось: там — прекрасный лик Нефертити, но лик этот, тем не менее, — всего лишь произведение чужих рук: мертвая статуя.

— Вы были для меня понятны, как земляной пол: твердо и прочно и не жалко, только интересно, как муравьишка, что-то ищет, чего-то хочет, но это так далеко от меня, и раздавить — совсем пустяк, если он на пути попался. Обиделись, да, что я так откровенно? Простите, я договорю и уйду и больше вы меня не увидете. В общем, погодите, сейчас скажу и все, все!.. Счастья хотела и сейчас, наверное — нет конечно, не наверное, точно — хочу исполнения своих желаний; часто бывает, что я не могу справиться с ними. Бороться с ними — значит признать свое бессилие, свою жалкую участь, что не можешь их позволить себе желать. Большинство людей не смеют желать, я их презираю, потому что я во что бы то ни стало выполняю мои святые желания. Чего бы это ни стоило, — девушка посмотрела с гордостью и с недоумением человека, который убежден, что он гений и вынужден объяснять, — почему.

Николай Иванович, сильно взволнованный, обиженный словами незнакомки, молчал, надеялся на что-то, строил хрупкий, отгороженный от пыльной вселенной, свой маленький мирок.

Девушка продолжала:

— От Ахматовой да от Блока для меня одно расстройство. Нельзя их мне любить: только жалость проклятая. Я кожей чувствую красоту слова, а нужно быть бесчувственной, — она опять посмотрела пронзительно. — Ненавижу себя за то, что умная. Меня ведь с филфака выперли когда-то за плохое поведение, отличница была. В талантливых стихах тайна есть, редко кому открывается. Мне почудилось, что ТЫ поймал: «гений и злодейство — две вещи не совместные». А ведь я — злодей, значит — не гений, — она резко поднялась со стула. — Дяденька, прощай, ухожу. Твое счастье, все люди, всем жить хочется. Пойду Леопарда, чтоб он сдох, искать.

Николай Иванович почти ничего не понял кроме того, что она уходит. Заволновался, будто уходит, по крайней мере, очень знакомый человек, а не едва знакомая женщина. Попытался удержать ее:

— Может быть, еще посидите, немного, чуток еще. Вы такая волнительная, вы... красивая... Не обижаюсь ничуть на вас. Посидите, чай разогрею.

Она передернула плечами презрительно:

— Повезло тебе, дяденька, сам не знаешь, как. Прощай, прощай.

И вышла.

Николай Иванович пытался ее остановить. Боялся ее ухода, того, что останется вновь один в неуютной комнате, наедине с собой, со своей тоской. Без нее. Без ее бессвязной болтовни, без ее загадки. Это было мучительно. Но она ушла не оглядываясь, даже когда Николай Иванович крикнул ей в дверях:

— Счастливо вам найти вашего Леопарда! — он сказал не то, что хотел, но вложил всю душу, а она так и не оглянулась.

Прошло несколько томительных минут, наполненных раздраженным сожалением. Николай Иванович сидел на своей кровати, когда услышал с нижнего этажа ругань.

Мужской баритон в крайней степени озлобления, принадлежал, казалось, самому Мефистофелю:

— Пошла, пока не поздно, к нему, пока я еще терплю.

Мужскому голосу отвечал вызывающе спокойный женский:

— Я не пойду, я не хочу, оставь меня, я тебя презираю.

Николай Иванович вслушался и с непередаваемым чувством узнал голос своей недавней гостьи — таинственной незнакомки.

— Иди быстро, быстро! Пожалеешь, Кармен фальшивая, — говорил мужчина, потом зашептал что-то, то ли угрожающе, то ли ласково.

«Уговорил ведь, — почти неосознанно, испытывая все большее беспокойство, подумал Николай Иванович.

Каблучки застучали по лестнице, по этажу, все более громко, потом замедлили головокружительный бег. Ударение каблучков совпадало с замирающим от волнения биением крови в голове Николая Ивановича. Со стороны лестницы крикнули:

— Лапочка, умоляю, иди!

В дверь постучали настойчиво, требовательно:

— Можно?

Не дожидаясь разрешения, дверь отворили. Девушка, искавшая тут своего Леопарда, вошла, будто и не уходила. Николай Иванович внезапно сильно испугался — ведь он слышал весь разговор, — но почему-то подумал: «Я ошибся, это не ее голос был, а может быть, померещилось все». Уверовав, что ошибся, вдруг обрадовался, что она пришла.

— Садитесь, садитесь, чай, я сейчас чай поставлю, — взял чайник, но девушка перебила его таким нарочито нахальным, необъяснимо враждебным голосом, что Николай Иванович бросил чайник не зная, что делать, что говорить.

— Оставь свою грузинскую заварку, не желаю пить твою бурду. Значит, нравлюсь я тебе, дядя, ну скажи, — не ожидая ответа, — потому что умная, или потому, что красивая?

Николай Иванович слушал и понимал только одно: никогда еще в его жизни ему не было так мрачно на душе. Совершенно, кажется, неожиданно вспомнил: было, было уже такое с одним человеком — каким-то не то школяром, не то философом, который давно и страшно умер: красивая панночка оказалась ведьмой. Николай Иванович, к своему несчастью, в Бога не верил, однако потерял голову, был готов поверить во что угодно. Он плохо стал понимать слова незнакомки.

— Раньше казалась наивной, глупенькой, да? А может быть, я уже совсем разонравилась, раз поумнела? Ты чокнутый, понял, ты ненормальный. Что-то разглядел и обрадовался своей проницательности.

По мере того, как она говорила, голос ее смягчался, а в глазах появлялась неуверенность:

— Она не наивная, оказывается, а умная... Все вы одинаковые: снаружи красивые слова, а внутри похоть. Ты понятия не имеешь, сколько у меня мужиков было. Теперь — один... Ты его увидишь очень скоро.

Наконец Николай Иванович понял: ее слова — просто бессвязная болтовня. Тут его извечное смущение прорвало отчаяние:

— Что же я сказал такого страшного, чем я провинился?.. Красивой женщине сказал, что она... нравится. Тихий, маленький человек, живу себе тихо, никого не трогаю. Вы пришли сюда, зачем — не знаю, зачем вы пришли? Я разве звал? Валялся себе на кровати в казенной комнатушке. Вы пришли, как подарок, как желанный, невероятный сон. Болезненный сон... А может, вы мне кажетесь, может быть, это моя фантазия, галлюцинация?

Николай Иванович совсем растерялся, почувствовал, как нечто, не имеющее названия, схватило его своими цепкими пальцами и безжалостно, бессмысленно увлекает в бездну, в неизвестность, и самое пугающее во всем — обессиливающий, животный страх, и от него спасения нет, потому что нет сил бороться. Николай Иванович заговорил бесцветным, бессильным голосом:

— Я понимаю, зачем вы пришли. Вы говорили: я для вас — никто. Пришли, чтобы посмеяться... Я чувствую, вам что-то нужно. Там кто-то есть, за дверью?

Девушка посмотрела растерянно. На лице ее было что-то невысказанное: жалость, что ли.

Дверь раскрылась. Без стука вошел незнакомый человек решительного вида, крепкого сложения, в кожаной куртке на меху. Слова девушки повисли в воздухе, прозвучали неуверенно:

— Оставь, Леопард, оставь его в покое.

Но парень шел упрямо к Николаю Ивановичу, который от испуга не мог дышать. Решительно и твердо, словно выстрелил, сказал:

— Быстро отдаешь деньги, ценности, что есть, и— молчи, иначе...

Правая рука у него оттопыривалась в кармане, там была опасность, Николай Иванович подумал, что нож. Эта зловещая рука пугала его больше всего.

Вдруг девушка зло, истерично вскрикнула:

— Оставь его, наконец, в покое, у него ничего нет, неужели ты не видишь?

Парень, не обращая на нее внимания, угрожающе выспрашивал, очень волнуясь:

— Где чемодан твой? Быстро, быстро? Убью!

Девушка сказала:

— Я тебя как человека прошу, ради меня, оставь его в покое, или я уйду, я брошу тебя, насовсем.

Парень оглянулся, проговорил:

— Ты же знаешь, что я тебя люблю, я на все пойду ради тебя, но этого я тебе не прощу. Тебе, может быть, нравится этот лживенький, как все они, хлипкий интеллигентик? Что в нем? Чем он тебя купил?

— Леопард, дело не в нем, дело во мне. Может быть, и просто устала сегодня, но наверное это глубже. Все: предел. Я больше не могу. Я ухожу, слышишь, ухожу.

Она схватила шубу, выбежала в коридор. Протянуло сильным сквозняком.

Николай Иванович слышал, как парень страшно, матерно выругался, лицо его исказилось. Не обращая больше никакого внимания на Николая Ивановича, он взял двумя руками за спинку стул, размахнувшись, ударил его об пол — дряхлый стул со страшным грохотом распался на куски. Николай Иванович хотел закричать от страха, подумал, что парень ударит его по голове, но тот выбежал из комнаты. Прогрохотали шаги по лестницам, хлопнула дверь внизу. Кошмар кончился, а в комнате было так же неуютно и холодно.

© Александр Рудницкий
Опубликовано с любезного разрешения автора