Содержание
ИЗ ЦИКЛА «ФИАЛКИ»
Мысли о весне в электричке
Осень и любовь
«Под вечер в темных кабинетах...»
Новогоднее
Май
«Над безутешностью судеб...»
Море и больница
Слепое зеркало
«За окнами колючий, темный вечер...»
Знаки Зодиака
Незнакомка из Ливерпуля
«Вы отвечали: «Мне не нужен...»
«Сыро и холодно и Москве...»
«Спросила ты: «Что подарить?»
«Я так умею притворяться...»
«Какая странная свобода...»
«Тот бордово-удушливый вечер...»
Июнь
Невинное зло
«Город манит к себе поэтов...»
Человек из купе
«На тонком полиэтилене...»
Запахи
«Постойте, ветреная шляпка!»
Ностальгическое
Железнодорожное увлечение
Это было вчера
ИЗ ЦИКЛА «ХРИСТОФОР КОЛУМБ»
Христофор Колумб
Воспоминание о службе
Шаги на Старом Арбате
«Желтеют фотографии от времени...»
«Наша жизнь — ненасытный и вечный обман...»
Руки Христа
Почему так?
Ночь свершений
Золотые и черные нити
Париж, который всегда со мной
«Умею я по вечерам...»
Ленинград — Петербург
Ночь Святого Варфоломея
По краю Достоевского
ИЗ ЦИКЛА «МОСКВА — 1990»
Огненные саламандры
В страхе ночного крушенья
Апокалиптическое чудо
В Александровском парке
«Мои желания остыли...»
ПОЭМА
Из цикла «Фиалки»
Ах, эти запахи весны!
И эти ливни!
Зеленый холод, злые сны —
Все о невинном.
И нежно-тлеющий огонь
Преображенья,
И капли в лужи с темных крон,
И шум движенья.
И неожиданный апрель —
Холодноватый.
Снежинки, грязная панель
И шарфик мятый.
Вагон и пригород, как порт,
И баллов восемь.
И электричка — третий сорт,
И будто осень...
Напротив — девушка, одна,
А в тонких пальцах —
Зеленоватая страна,
И все, как в Альпах.
На ней жакет, холодноват,
Сирень и липа.
Мир за окном зеленоват,
Сырого типа.
На зацветающих кустах
Снег сник капелью.
На расцветающих устах
Смех — карамелью.
И фиолетовый жакет,
Ужасно модный.
А я, увы, и целый свет,
Такой холодный!
Ах, какая цветная погода
В этом мире, небрежно прекрасном!
Эти листья — шуршащая мода,
Вся к коричневом, желтом и красном!
Это солнце, как Моцарт, улыбка
На лицо нежно-хмуром, любимом,
Как ноющая вечером скрипка
О таинственном сладко-томимом.
В ярком свитере бабьего лета,
Перетянутом нитями солнца,
И немного — с морщинами ветра,
И с дыханием свежим колодца.
Словно женщина в зрелом желаньи
Вдруг посмотрит насмешливо, мило.
И пройдет все в лучей сияньи,
Как когда-то прошел Атилла.
Словно скажет со смехом: «Приятель,
Я вас жду в кабачках побережий,
Где к ногам голубая, как скатерть,
Набегает прозрачная свежесть!»
И вино там приятно и терпко,
Опьяняет, как женщину розы.
Где влюбляются быстро и крепко,
Без сомнений и глупой позы.
Где всю ночь до утра кружатся
Зачарованно легкие люди.
И, как листья, в шуршаньи ложатся
Фразы там: «Я люблю!» «Ты любишь?:
И утром оранжевым море
Пахнет спелым лимоном и солью.
Даже если ты можешь вскоре
Заболеть легкомысленной корью.
С парапетов старинных в глубях
Камни дна различишь свободно.
И, вздохнув, поцелуешь в губы
Небо, звуки, кого угодно...
И скажешь: «Ах, осень, знаю!
Это Севера грусть и нервность!»
Только я обожаю к маю
Пышность юную и равномерность.
Под вечер в темных кабинетах
Шуршат бумаги и цветы.
И, не воспетые в сонетах,
Слова обычны и грустны.
Болезни, скука, боль и чудо.
Лекарство ваше — мне не то.
Печально то, что я без друга,
И некуда надеть манто...
И чередой проходят лики
Непьющих, склочных, холостых.
И на стекло ложатся блики
Лучей закатных, колдовских.
И вот, в последнее молчанье,
В прощальный розоватый час,
Вдруг вспыхнет солнце, и дыханье
Ночной сирени вздрогнет в нас.
И кто-то будет ждать у двери,
Весь в ароматах городских,
И нервничать, и станет мерой
Всех этих шумных мест людских.
Нетерпеливостью и жестом
Она заполнит коридор.
И будет как-то неуместно
Вести врачебный разговор.
Девушка пахнет фиалкой,
И смеется, вино пригубив,
И кружится над ниточкой-прялкой
Шарик глянцевым цветом слив.
И дрожат разноцветные сферы,
Отражая уютный мирок,
Где на час позабыты карьеры
И пьется легко теплый грог.
И касаются мягко ладони
В полумраке звучащих углов,
Не телесно, а будто в вагоне,
Где колес стук — неведомый зов.
Зов меж двух прикоснувшихся листьев,
Мимоходом, мельком, в снегопад,
Под крутящийся диск, где нам Листьев
Предлагает, как приз, Китеж-град.
И шары на сосне — только краски
Разноцветных зеркальных витрин.
Им неведом холод Аляски,
Ни к чему им горячий Гольфстрим.
Только я, опьянясь, обжигаюсь
И рискую ступить на луг,
Где глаза-васильки хулиганят
И ромашки пройти не дают.
Фиолетовым цветом ночи,
В новогоднюю чехарду,
Я в соломе и льнах двоеточий
Заблудился и упаду.
И, запутавшись в сочных злаках,
Опускаюсь на стул я свой
И вдыхаю фиалковый запах
От единственной и дорогой.
Слышу, милый, как пахнет елью.
Милый, это — как сказочный лес!
Ах, прикрепим себе над постелью
Мы пахучий еловый навес!
И повеяло лугом и садом
От ее фиолетовых губ.
Ах, скажи, ты действительна рада?
Смех разбился стеклянно-люб...
Вечер приблизился к лету,
Майские травы мясисты.
Я так люблю запах мяты
В страстном сплетеньи душистом!
Там в перепутанных листьях,
В месте глухом у забора,
Влажно-дрожащие кисти
Ждут головного убора.
И, расцветая в смятеньи
Краснозакатного солнца,
Ждут торжества и цветенья
Жаркого огнепоклонства.
Май мой — прозрачно-зеленый!
Май — простодушно-невинный!
Мятою завороженный,
Вновь я по-детски наивный.
Над безутешностью судеб,
Печальной тайной опаленный,
Отчаявшийся и спасенный,
Сам человек — всему ответ.
Пылает утром свежий свет
И теплый луч желает смены,
И розовым пятнает стены.
О, утро — ласковый ответ!
И в окна звонкие ладоней
Спешит упасть прозрачный дым.
И сложное предстать простым
Пытается, явясь зеленым.
О, дня пылающие грани
И гроздья розовых цветов
В объятьях поздних холодов!
Ответ мой голову туманит.
И нежность дрогнувшего взгляда,
Конфетный запах, трепет губ,
И плотский зов небесных труб
Ответ — любовь и звезд плеяда.
Подходит вечер ближе, ближе.
Уют и ароматный чай!
О, свет мой, тихий, как причал!
Ответ — уют пусть нами движет!
По кафельному коридору
Здесь каждый вечер, тусклый вечер,
Поются вкрадчивые речи
И девушки выходят к морю.
И уплывают кораблями
Волнующие неуспехи.
И каждый вечер, свежий вечер,
Выходит море к ним навстречу.
И каждый вечер — без помехи...
Как камня мертвого движенье,
Здесь в ранний вечер, красный вечер.
Как солнце в окнах плавит свечи
И море чувствует волненье.
Прикосновенье волн к бетону —
Свободы вечер, зимний вечер.
Воды зеленой клочья мечет
Норд-ост к больничному балкону.
Тогда внимательные лица
В гудящий вечер, бурный вечер,
Волнуемые шумной встречей,
Все смотрят жадно — им не спится.
Но все стихает, васильково.
Все, утром ясным, майским утром.
И губ усталых перламутра
Коснется новый Казанова.
Мечтала подолгу у зеркала,
С печалью в зеленых глазах,
Девушка и не заметила,
Что та, напротив, в слезах.
Что тонкие губы надкушены,
Тревожная тьма за окном,
Что серьги небрежно брошены
На столике там, за стеклом.
А здесь, как в мирке заколдованном,
Тихо и — пасмурный свет
Дрожит в плоскостях лакированных,
И также уютен плед.
Отвернулась и все пропало.
Только, что это было, что?
Что так холодно прозвучало?
Затаенная боль? Ничто?
В тупичках наивного сердца
Затерялась ли злая игла?
Или ветреного единоверца
Потеряла и не нашла?
А быть может болезнь багрово
Проступила в слепых зеркалах?
Боже, было светло и ново
Еще утром, а ныне — прах!
Только, долго грустить не умея,
Махнула небрежно рукой,
Рассмеялась, вся розовея,
И светильник зажгла цветной.
Только словно бы льдинки — пальцы
Прикоснулись к теплым вискам
И фарфоровые китайцы
Покачнулись смешно по шкафам.
На листке, что на кресле смятом,
Причиталась шершавость значков.
Прости, все, что было в десятом,
Ныне — на дне сундучков...
За окнами колючий, темный вечер
Стучит в стекло, его невнятна речь.
В больничном коридоре зябнут плечи.
И вся болезнь — тягучесть вязких встреч.
И желтая мигающая лампа
Плюс абажур — дрожащий апельсин,
Как расщепление арбатского эстампа
И жажда человеческих пустынь.
Мираж, десятый час ожога
И одиночество назойливой мечты.
И солнце так оранжево и много
Сияет с потолочной высоты!
И тишина, забытая, как пяльцы,
За стеклами такой манящий лед!
И настежь окна, в снег ложатся пальцы.
Снег — облегченье, снег — водоворот.
И вырвано отчаянье из плена.
Душа нежна, как мягкий снег двора.
И к месту ледяная перемена.
Прохладная любовь — в желание костра.
В метельный ветер — вздор нетающих снежинок,
Как звон стальных ступенек в тьму углов.
Болезнь и свет, удар и влага от простынок,
Предчувствие измен и гибель городов.
И в хруст болезненный, нестройно
Вдруг явственно вольется шорох струй,
Как хлопанье дверей, почти что невозможно,
Коснется жарких губ морозный поцелуй.
Вся туманная сырость свободы
Исполнена знаков странных.
Под сонной поверхностью воды
Хранят ледяные пространства.
И в них обитают Рыбы,
Что любят комфорт и роскошь,
И девушки высшей пробы
Находят уют лишь с Кошкой.
А тот, кто покровом Сатурна
Сверкает с минуты первой,
Тому все же в жизни бурной
Быть суждено с Минервой.
На песчаных отмелях улиц
Чрезмерно чувствительных Раков
Поджидает Дев караулец,
Но счастье им только с Собакой.
А с Весами, увы, невезенье,
Потому что Весы прозрачны
И невесомы под тенью
Яблонь и лип, многозначны.
И Юпитер — рубиновый символ,
Пронизанный грубой силой,
Ему симпатичен Буйвол
Своей неподвижностью милой.
Непостижимы созданья,
Что звездам вручают судьбы.
Темно-красные упованья
И соболиные шубы.
Как легко поиграть словами,
Словно шариками изумрудов.
Непременно случаются с нами
Встречи радостные полудней.
И луна завершает циклы,
Словно в полночь смеется случай.
Ах, какие смешные куклы
Выдумал кто-то лучший!
И свершается непременно
То ли то, то ли это волшебно.
И смеется кому-то царевна
Зелеными брызгами гребня.
Ах, скажите, как мне найти
Незнакомку из Ливерпуля?
Я сказать хочу нежно: «Прости,
Что в меня угодила пуля!»
Вы смеетесь и, правда, смешно
В этом грязном, фальшивом зале,
Где другого любить грешно
Искать золотые дали.
И где долгожданная месть
С наслаждением ждет печали.
Я хочу беззаботно сметь
И хочу, чтоб меня замечали.
Навстречу девушка: серая шаль
Растрепалась так мило на шубке!
Вы вернулись? Как вам Версаль?
Как Гамбург? Я? В полном рассудке.
Я ошибся! Увы, как жаль:
Она оскорбилась навеки.
Ах, какой оглушительный нуль!
Ах, какие мы все калеки!
Незнакомка моя! Ливерпуль!
Где мне примерещилось лето?
Мое сердце — ловушка для пуль,
Для иголок, утрат, наветов.
Вы отвечали: «Мне не нужен
Ваш ослепительный букет!
Вы мне смешны, вы — бука, рыжий!
Ваш цвет — бордовый, вы — аскет!»
Но я воскликнул: «Жгите сонный
Букет зеленый и.цветной,
Как это может только осень,
Покрыв все желтой пеленой!»
Следите за моей летящей
Рукой — то падающий лист.
За этой тишиной звенящей,
Где каждый шаг, как снежный свист.
Взгляните, как лиловым небо
Заволокло и из-за туч
Тень пала мертвого изгиба
И громыхнул осенний путч.
Не упустите, вот па запад
Метнулась молния и сталь,
И шум дождей, и гром — внезапен.
Там — Бог, кинжальная печаль!
Там каждый лист учтен опавший,
Любви отвергнутый букет.
Там безутешный, потерявший
Надежду милый силуэт.
Там бесконечные мученья,
Но без которых нам нельзя.
И долгожданный крест прошенья,
И горечь — мокрая земля.
О, эти адские пространства
За каждым золотым кустом
И эта маска хулиганства
Пред Мефистофельским клинком!
Сыро и холодно в Москве,
Сыро и холодно повсюду!
И девушка, ногой шурша в листве,
Сказала: «Жалко мне Иуду!»
«Его мне жаль, как и тебя!
И ты, как лист изъеденный простудой, -
И вздрогнула, свой шарфик теребя, —
Как холодно, как хочется мне чуда!»
Спросила ты: «Что подарить?»
А я ответил: «Чье-то солнце!»
Хочу я очень опустить
Ладонь в цветное волоконце,
Протягивать златую нить
К непостижимому началу.
Как иногда люблю я жить,
Все подставляя сердце жалу!
Чужого жала слабый луч —
Постыдная, но манящая сила,
Печати давящей сургуч
На сундучке, что ты дарила.
Там бабушкин фамильный герб
И лапка мягкая Шиншиллы,
И пожелтевший писем серп,
И буквы: «Милый, я простыла!»
Я так умею притворяться
И улыбаться сквозь печаль,
Как вы умеете смеяться
Над теми, вам кого не жаль.
Как вы умеете злословить!
Как мы умеем изменять,
Глухой обиды замки строить
И мимоходом унижать!
Как не умеем оставаться
Наедине с самим собой,
Самим себе не признаваться,
О чем пел вечером гобой!
О чем рассеянный невежда
Не скажет в синий полумрак:
«Как, дескать, странно, глупо, нежно
Улыбчив в горе, вот чудак!»
И скрипнет дверь в мороз и в полночь,
Впуская шорохи и стынь,
Обозначая обреченность
И окон теплую полынь...
* * *
Какая странная свобода,
Которая, как тишина!
Путь одинокого ухода,
Вкус позабытого вина!
Волнующая ночь измены
Ложится на пустынный сад
В сырой туман, в прохожих тени,
В глухого сердца листопад...
Тот бордово-удушливый вечер
Прозвучал, как сиреневый жар!
Ах, как жарко, целуйте мне плечи!
Вы морозно-божественно стар!
Ах, скажите, вы видели джунгли?!
Вы любили тропических дев?
Обжигали ль горячие угли
Кожу грубую ваших ступней?
Погружались ль в заветные воды,
Отряхнув все свинцовое в пыль?
Вспоминая любезные годы,
В Риме русский искали стиль?
Незаметно сместились к востоку,
Клена цвет перешел в серебро...
Как смешно, ты целуешь мне руку!
Ах, все это мое ремесло!
Время жасминовых тупичков.
Время астматических акаций.
Время сумеречных сквознячков,
Стыдливых брачных коронаций.
Любовных признаний, и все — не о том,
И каких-то вишневых сомнений.
В шелесте лета — зеленый фантом,
Лесной обольстительный гений.
Ветер захлопнул калитку. Орех
Нежно обнял черешни соблазн
И сверкнул на губах клубничный смех.
И ответил смутьян:
«После ливня я чуточку грязен...»
Она мне встретилась под вечер.
Мне повезло, она скучала.
Призналась, что не ценит встречи
Абы какого-то нахала,
Что обожает незабудки,
Волнуют нежные романы,
Ее подруги-проститутки
Уже водили в рестораны.
Она шепнула по секрету,
Что неизбежное свершилось:
Он прикурил ей сигарету,
Она взглянула и влюбилась,
Рожденная под знаком лунным.
В ней искоса сквозило солнце
С лицом изысканным и струнным.
Она невинна, словно стронций,
И переполнена опасных
И беспощадных впечатлений.
Она — земная дочь ненастных
И низменных причуд мгновений.
На незатейливые тайны
Я ей ответил по-другому.
Что наши дни, увы, случайны
И вытканы по голубому.
И что была она когда-то
То ли в Ассирии, то ль в Риме.
В доспехах грубого солдата
Я в пыль бросал ей золотыми.
Она ж монетами швырялась
И прятала в шуршащих платьях,
И беззаботно признавалась
В своих волнующих несчастьях.
И через сотни поколений
В нас вновь играет дерзкий случай,
Толь полу–зло, толь полу–гений
Тот мрамор, что толпой измучен,
Ветшают старые подъезды.
И истираются ступени.
Меняют женщины одежды.
И остаются только тени,
И эти тени — неизменны.
Она так любит незабудки,
Что ей прощаются измены!
И пусть подруги — проститутки!
Она — веселое свеченье
Биений вырвавшихся к свету,
И губ сухих ее поленья
Готовы для костра — поэту...
Город манит к себе поэтов
Праздниками ресторанов,
Алкоголем, смешанным с летом,
Вспышками быстрых романов,
Грудей касаньями влажными
К одиночеству, к сердцебиению,
Притяжением волнующим, важным
К прохладе и к обнаженью,
К шуршанью прозрачных покрытий,
К звону хрустальных градин,
К сквознякам шальных открытий
Упругих выпуклостей и впадин,
К головокружению манящих запахов
Эластично-чулочных колен,
К пятнам всплывающих страхов,
Что души захватывают в плен.
В шорохе звуков — юности мятность
Во вкрадчиво-темном месте,
Смятая ткань, за которой мягкость
И нестерпимость в жесте.
До биенья мучительно-нужного лона
Невесомая радость и тьма наслажденья;
А после — ожившие запахи, крона,
Ночь и временное исцеленье.
Поезда и вагоны, слепящий и Сонный бег,
Перекрестки дорог, звон составов,
Летящих на черных путях в неизвестность,
И усталый в купе человек,
В чехарде городов и вокзалов,
Теряющий зыбкую юность и вечность.
Что там ждет впереди,
И волнует и будет томить,
Неизвестность и вечная тайна дорог?
Миновали уж станцию, свет позади,
Как хотелось бы все позабыть,
Бросив в летящую пустоту буквы холодных строк!
На столике, рядом, коробка помятых конфет,
Женский профиль с грустинкой — напротив,
Обреченность вопросов, обреченный ответ,
И коньяк, припасенный в подарок,
Обречен умереть на лихом повороте.
Как вас звать? А зачем?
Смысл слов унесен сквозняком,
Эта женщина пьет валерьянку,
А потом говорит неизвестно о чем,
Снегом мир за окном занесен, обручен коньяком...
Одиночество душ, незаполненность чувств,
Подтолкнут неизбежно развязку.
Утро, стылый перрон за окном
Принесет только скупость прощаний,
И смущенье покажется сном.
Боль сердец и надежды ночных обещаний...
На тонком полиэтилене —
Прозрачный женский силуэт.
Ложится сумрак на аллею
От древних, как миры, тенет.
И в этот час я не сумею
Дорисовать ее портрет.
Миндальный запах тайной веет,
Как страсть, как красный цвет.
И все невиданные речи
Приводят нас опять к началу.
И, как подарок, кратки встречи.
Ты — маска в пляске карнавала.
Короткий миг ее явленья,
Дрожанье губ — подарок ночи.
И сладкое душевное затменье,
И снова контур твой неточен...
На ветер брошены слова
И сожжены мосты.
И гибнут чьи-то острова
Надежд, любви, мечты.
Ложатся тени на асфальт
От белых фонарей,
Благоухающая фальшь
Аллей-оранжерей.
Чужих столетий бег — пустяк,
Где час — уже судьба
И мимо каблучки «тик-так».
Цветы завяли. Да?
А было: вечера,
Жасмин, так быстро отцветал.
Рвалась запретная черта,
Он грезил, он мечтал.
Прошел, промчался краткий срок,
Осыпался жасмин.
Желанный женский взгляд увлек,
Закат упал в кармин.
Но вот в кончину декабря,
Под слякоть, грязь и тлен,
Срывая лист календаря,
Он вспомнил летний день,
Прохладу, терпкий аромат
Духов «Мажи нуар»,
Испуг ее, казенный сад,
Озноб, внезапный жар.
Потом безумный разговор,
Сердцебиенье, свет,
Ее холодный приговор:
«Вы чужды мне, привет!»
И год, изодранный в клочки,
Погиб и погребен.
Прогрохотали каблучки —
Сожжен, казнен, влюблен.
* * *
Постойте, ветренная шляпка!
На вашем милом выраженьи солнца блик.
Я так болею, весь в излете
Ваших бровей уже который миг.
На вверх взлетающем трамвае,
Когда от высоты захватывает дух
И ветер волосы взбивает,
В ваших глазах дрожит слегка испуг.
И ускользающим движеньем,
Вы вдруг, смеясь, бросаете меня,
И с легким головокруженьем,
Я в вас ловлю восторг слепящий дня.
Корабли стоят на рейде,
Корабли уходят в море.
Тусклый блеск каютной меди,
Ностальгическое горе.
Там, за дальним горизонтом,
Желтый падает в пучину,
Там, за океанским фронтом,
Тяжесть глаз, глядящих в спину.
Незаметно грусть уходит,
Словно поезд от перрона.
Что нас манит, кто рассудит,
Синий путь Наполеона?
Мокрая, стальная бездна
Оглушительно вздыхает,
И каютная царевна
Мне над рюмкою гадает.
Нагадай больные вздохи
На бессмертной Пьяца Фьоре!
Эти камни, солнца крохи,
И случайный взгляд сеньоры!
Нагадай неисполненье
Удивительных желаний!
Пусть продлится миг-мгновенье,
Ложь заманчивых скитаний!
Нагадай невероятный,
Иль хотя бы странный случай,
Чтобы был, как лето, мятный,
Как любовь, чтоб был певучий!
Подари хоть в снах мне город,
Где не буду никогда я!
Пусть загадочный, как Воланд,
Друг мне встретится у края!
Нагадай мне карнавалы,
Где и я, и ты — лишь маски,
Под бушующие валы
Экзотические сказки!
Нагадай кровоточащий
Порт, где радостны безумцы,
Где я буду жив и счастлив,
Где в заливе тонет солнце!
Я гляжу в иллюминатор,
Что меня околдовало?
Магнетический оратор
Шепчет сонно: «Все бывало!»
Прогрохотала сталь и бронза,
И в дальний город закатилась грусть.
И два часа назад погибло солнце,
И ночь пришла на сказочную Русь.
Луна ненужным, желтым шаром
Явилась, бог знает зачем!?
И светом, неживым и старым,
Сорвала грань дневных, привычных схем.
И вдруг загадочно и мрачно
Явилась фабрика в огнях,
Как замок, где и зло, и смачно
Чудовище шумит в цепях.
Днем — ясно, ночью же — загадка,
И пролетающий состав —
Не просто бег по рельсам гладким,
Рев обезумевших октав.
И полнолунье — свет и тени
От елей улеглись вповал,
И я тогда твои колени
Нагнулся и поцеловал.
И нежные слова смешались
С гудящим грохотом колес.
И чувства гибли и ломались
От запаха ржаных волос.
И я любил тебя, как любят,
Наверно, только в жизни раз,
Когда нечаянно погубит
Взгляд беспардонных юных глаз.
Когда парижские бульвары
И грязь казанских мостовых
Запахнут сладостной отравой
Ресниц и лунных, и живых.
Возникнут розовые страны
На неизученной планете
И голубые океаны
При неживом и лунном свете.
Обоих жгучий злой стилет
Пронзит на склоне скучных лет.
Это было вчера!
Это значит, что не повторится
То, что было вчера.
Это значит, не нужно храбриться,
Хоть все это — отнюдь не игра.
Это значит, что также далеко
То, что было вчера.
Как забытые тени Востока,
Это было вчера.
Это значит, что нечто свершилось,
Словно кто-то вчера умирал,
Что заветное так и не сбылось.
Это было вчера!
То твое долгожданное завтра
Было только вчера.
Был апрель, а уж сорвана сонная астра.
Это было вчера.
Это значит, что это навечно,
Все, что было вчера.
Это то, что смеялось беспечно
Все прошедшие вечера,
Это самые милые грезы,
Что простились со мною вчера.
Это значит, что с нами все слезы,
Те, что были вчера.
Мои самые нежные встречи
Целовали ветра,
Те желанные губы и плечи
Были только вчера.
Эта сладкая суть погибавшего лета,
Ох, какая жара!
И любовь не дождалась рассвета.
Это было вчера!
А твою нестерпимую жалость
Разогнали ветра.
Это все, что нам в жизни осталось!
Вот сегодня, с утра...
ХРИСТОФОР КОЛУМБ
Далеко в океан уж уходит и тает
Разноцветный кусочек земли.
Под кормою вода чуть шумит и мерцает,
От вечернего солнца уж тени легли.
Я стою на корме «Божьей девы Марии»
Что песет меня в гибель и даль?
Небеса краснооки и глубже, острее
Тишина и любовь, и печаль.
И давно позади шум прибрежной Генуи,
Позади вечный сон алтарей.
И волнующий Рим, и цветущие туи,
И влажная сталь якорей.
Мир привычный и сонный, мир тесный и узкий,
Мир любимый и милый остался вдали.
Берег тонкой полоской, грустной, темной и плоской,
Виден все еще в шелке невнятной пыли.
Помню, ветром и зыбью их море качало,
Я стоял, сердцем слаб, у моих каравелл.
Вдруг волна набежала и случайно упала
Вниз гвоздичная горсть, и закат розовел.
И вдыхая гвоздики индийскую пряность,
В разноцветной и шумной толпе,
Я все помнил волны набегающей ярость
И гвоздичную горсть в розоватой ране.
Облака потемнели и медленно тают,
Открывая небесный простор
Темно-синего сочного бесконечного края
Под хлопки парусиновых штор.
И смыкается линия тонкого берега
Со сферическим шаром, и тает «прощай!»
И не знаю я слова такого Америка —
Край полуночных стран, нас, безумцев, встречай!
Я помню мокрый асфальт
И аромат ночной.
Я помню дождливый май,
Холодный и голубой.
Ноги несут меня
Путями, что помнят Петра.
И Невский проспект, звеня,
Мчит в тишине утра.
Боюсь, не успеть к шести,
Путь мой сквозь весь Ленинград.
Мои пролегли пути
Сквозь сырой и весенний ад.
Домов бесконечный конвой
Сопровождал мой страх,
Но был этот город и мой
В предутренних, сонных ветрах.
Наверное, и мосты
Сомкнулись из половин.
И тюрем коснулись кресты,
Робких моих глубин.
Но город туманных грез
За то, что его я любил,
Мне преподнес сюрприз —
Машину мне подарил.
Резко затормозил
Рядом таксомотор.
И нежный голос спросил:
«Чего ты один, как вор?»
«Садись, если хочешь к нам,
Не спрашивай ни о чем!
Развозим мы по домам
Тех, кого любим и ждем!..»
Мне оставался час,
Я не просил повторять.
За взгляды девичьих глаз
Я мог бы шинель отдать!
В юности так легко
Синих птиц отпускать.
Только уж больше никто
Не подвозил меня в часть.
Любовь и весна, и ночь,
Скрестились наши пути...
Слова уносились прочь —
Мне нужно успеть к шести!
Я очень душевно устал и, мечтая,
Скользил по мостовым вечерним,
И, трепета души не замечая,
Шагнул па улицу с названьем очень древним.
Сначала не понял, почти с безразличием,
Сделал по ней четыре шага,
На пятом, со странным, легким забытьем,
Поднялся азарт игрока.
Шаг шестой, впечатление неповторимо,
Как магический, женский взгляд,
Как вспышка, как магия этого мира,
Неписанный странный обряд.
День уже замирал, небо грустно и нежно
Бросило чистый закат
На дома, силуэты, одело одежды
И розовый верх на фасад.
А под вечер оттаяло бедное сердце,
Хоть усталые ноги саднят,
И душа исполинского города-солнца
Воплотилась в Старый Арбат.
Шаг седьмой, я услышал там ритм гитарный
И стеснительный шорох зонтов,
Бросил монетку в шелк янтарный,
Околдованный тайной слов.
Восьмой шаг отмечен печатью Востока,
В моих удивленных глазах —
Толпа и индус с глазами порока
Смеялись в вечерних лучах.
Чуть дальше в толпе разноцветной пели,
Я так и не разобрал,
То ли по-русски сказать не умели,
То ли был просто скандал.
Кто-то под хмелем боролся с трезвостью
И стаканчики подавал,
Нужен был рубль, но с душевной резвостью
Щедро все пять отдал.
И вдруг, тяжелым воспоминаньем,
Второй этаж и глаза...
Режимной улицы забытое признанье
Ужалило, как оса.
Окно захлопнулось и протрезвело
Веселое чье-то лицо.
И чье-то открытое, бойкое слово
Слетело Садовым Кольцом.
Но тут же взметнулось и снова запело,
Страхам назло зацвело,
И в чью-то квартиру, у магазина,
Как будто солнце с покатой крыши,
Последним лучом ушло.
В картине — солнце, но будто вечер
Бросил на холст луну.
Рядом пристроил лиловое поле,
Васильковую Русь и жену.
Да разве ж сравнится со всем многоцветьем
Даже и Глазунов,
Разве что Рубенс, а у поэтов
Просто не хватит слов.
Слегка догадавшись, что это был
Московский Монмартр — Арбат,
Я пропал в утомляющем шуме машинном,
И вернулся в привычный квадрат.
Возвращаясь, я видел далекие звезды,
Частицы добра и зла,
Десять шагов любви и свободы,
Хрупкие, как из стекла.
Желтеют фотографии от времени;
Живые люди увядают и уходят.
Осколки юного тоскующего племени
Нам с фотографий улыбаются, томят и беспокоят.
И девушки, еще наивные и милые,
Пронзают тяжесть лет и близкие сердца
Загадочной Джокондовскою силою.
Гак наши фотографии желтеют без конца...
* * *
Наша жизнь — ненасытный и вечный обман,
К роковым наши губы прижаты губам.
Лишь отпрянешь от них и пугает нас сон.
Вечно рядом с тобой чей-то взгляд, чей-то стон.
Вместо счастья вдруг скука и прошлое жаль,
Вместо радости чистой чья-то печаль.
Двадцать лет пролетит в ожиданьи чудес,
Что-то было когда-то, но не было здесь.
Самый день твой пустой — в двадцать лет он велик.
А сейчас каждый день — несуразен и дик!
И вглядеться так страшно: не вскрикнуть, смолчать.
Что совсем ты не тот, кем хотелось бы стать.
Все надежды твои и усилия в прах!
Что ж осталось тебе — недоверие, страх?
Был так прост и так нежен единственный друг.
Где же он? Изменил мимоходом? Так, вдруг?
Ты ж его презирал и назад не вернул,
Слез ему не простил и цветы отшвырнул.
Где ж конец твоих бед и терпенья предел?
Принял то, что любил, лишь когда поседел.
Разве ты говорил, что на сердце твоем?
Ты же молчал, потому что мечтал о своем.
Говорил ты красиво, но все же не тем.
И цветы не дарил тем, кому так хотел.
Ты — один, представляешь, один! И зима...
Впрочем, радость твоя — астры в склепе двора.
Не все отталкивайте руки!
Ведь эти руки — чьи-то крылья.
Они приходят не от скуки,
Они покрыты звездной пылью.
Прикосновения несмелы,
Они пугливы чрезвычайно,
Они ломают все пределы,
В их нежности сокрыта тайна.
Они не требуют награды,
И их сокровища несметны.
Рабы любви, для них преграды
И раны вовсе незаметны.
Они касаются запретных
Тех уголков, которым больно.
Они — обрывки бурь заветных,
Они не могут осторожно.
Они не вовремя приходят,
Скорей, не в радость нам, а в муки.
Они, как боль, нас беспокоят
И только крепнут от разлуки.
Для них совсем не важен возраст -
Они, как снежная лавина,
Они в костер бросают хворост —
И раздувают в исполина.
Рабы сначала, вслед — владыки,
Они не знают опасений.
Они, где взрыв, они у стыка
Самых загадочных спасений.
В скуке пустых вечеров,
В забытьи заметенных улиц
Искры горящих костров
Замыкаются в блеске кастрюлец.
И волнующий древний зов
Долетит от погибших звонниц.
Множит массу тугих узлов
Уязвленная зыбь бессонниц.
Полуночный огонь угас,
В пальцах тонких таится холод.
Ты включаешь на кухне газ,
Чтоб найти хоть какой-то повод.
И, приблизив лицо к стеклу,
Ты мечтаешь о мстительном бегстве.
Сквозь стеклянную белую мглу
Грезишь робко о канувшем детстве.
Но давно уж затихли шаги
Не твоей отшумевшей вьюги.
Ты хоть свет понапрасну не жги
В одиноком январском испуге.
И такая щемящая боль
В глазах, что во тьму открыты!
В тебе умерла Ассоль
И зреет гнев Маргариты.
Сонная немощь желаний
Гибнет в огнях ночников.
Несвершение ожиданий
Летящих в огонь мотыльков.
Одиночество коридоров,
Призраки темных углов,
Взрывы ночных термидоров,
Хрипы предсмертных слов.
Незаметные превращенья
В душных склепах палат
Страдающего прегрешенья
В гранитную правильность дат.
Но незримый здесь бродит Светоний
И кашляет кровью порой
Умирает пронзенный Полоний
И Офелия здесь — медсестрой,
Свет, что смягчает лица,
Тревожным сменяется сном.
И не стоят червонцы мизинца
Девушек в голубом.
В неоновом свете страданий,
Дюма заменяя на шприц,
Языческих дети собраний
С пьедесталов склоняются ниц.
И бессонно, и грубо даруют,
Не замечая причин
Древнеримских стальных поцелуев
И обыденно-веских кручин.
Король Лир из пятой палаты
(Чей разум, увы, помутнен)
Возместит ей труды и затраты
И не будет никто казнен.
Сонный Гамлет обеспокоит,
Явившись дежурным врачом,
Кофе горячий стоит
Незримой борьбы с палачом.
Взгляни в неизмеримые глубины,
От них кружится голова.
Пред ними меркнут все слова:
Там — солнце древней Палестины.
Налей столетней выдержки вина,
Коснись души умерших предков,
Почувствуй кожей жарких слепков
Мощей и прахов сгнивших имена!
Пусть от вишнево-грозного напитка
Коснется губ любовная игра!
Далекого Магриба пыльная жара
В тебя войдет мучительно, как пытка.
Дойди ж до края Ойкумены,
Умри, отравленный в тропических лесах,
Почувствуй в жажду воду на устах,
Казни друзей за яд и желчь измены!
Сам яд прими, жди смерти, как Сенека!
И мужеством смиряй глухой свой стон!
Жизнь бурную смени на вечный сон,
И смело запиши свой вклад в звериный облик века!
Добудь диктаторство во имя благ народа,
И власти тяжесть сладкую возьми,
И с наслажденьем всех врагов казни,
А там торжественно провозгласи: «Свобода!»
Свой город жги, сходи с ума,
Читай свои стихи под рев довольной черни!
Под видом нищего пей в городской таверне,
И мать убей, спасенную в шторма
(Хоть мамочка чудовищна сама)!
И удивляй всех неразборчивостью средств,
И жизнь кончай заточенным мечом
Во избежанье встречи с палачом,
Пределы преступив хоть не любви народной, но злодейств!
Явись Иисусом, сыном Назарета,
И жить желай, людей всех возлюбя!
Но эти люди предали тебя
И гвозди вбили в руки Сына Света.
И только раз воскресни средь смертей;
И возгласи: «Любите же друг друга!
Избавьте радость от недуга!»
Но, всем назло, слеп смертный фарисей.
Он верует жестоко и нелепо,
И он сжигает жалких колдунов,
Он в окруженьи праведных лгунов
И видит жизнь чрез затхлость склепа.
Иль Медичи явись, внушающим всем ужас,
Город родной смири с вернейшим из друзей,
Но вдруг его предательски убей,
Труп расчлени и брось на площадь в луже!
И заслужи обманом и коварством
Ты похвалы от тех, кого ты презирал!
Кому б ты яду дать мечтал
Под видом пищи и лекарства?
И рядом пусть несломленная вера
Во имя истины восходит на костер!
Чудесно, что никто не стер
Из памяти площадь цветов или Гомера.
Два полюса, где гений и злодейство
Пересеклись, враждуют и живут,
Чьи руки ткань цветную ткут —
Нить черную и золотую в единое вплетая действо.
В кинозале, где голо и сыро,
Явился вспышкой Париж.
Пятна света, в картинах квартира,
Сезанн, Модильяни, стриж.
Мир, который тебе приснился,
В суете надоевших дней,
На экране закат клубился
Пеленой Елисейских полей.
Упоительный образ страсти,
Несуразный мазок любви
И зыбкая тяжесть башни,
Что легла на кафе «Се ля ви».
Париж, о, Париж! Шум улиц,
Шелест шин и мелькающий свет,
Сладострастный загадочный улей,
Ускользающий силуэт.
Все так просто и чуточку странно...
Мужчина, чей путь одинок,
Переносит нечетко и страстно
Жар сиреневых глаз на листок.
Недосказанное с рояля
Вплетается буднично в грань.
Синим контуром Пале-Рояля,
Золотистым напитком Шампань.
И чужая, по близкая нежность
Художнику, как ожог!
Дорогая моя, не трезв я,
И сегодня все прошлое сжег!
Я мечтаю на пароходе
Послезавтра отплыть в Голливуд.
В корабельном уснуть проходе,
Чтоб услышать Нью-Йорский гуд.
Но вокруг разбежались тени
И смеется Хэмингуэй.
На экране не тонет в Сене
Город-песнь Елисейских полей.
Щелкнет что-то и сочность цвета,
Тайна линий, сиреневый вздор —
Все исчезнет, а было ль это —
Фантастической башни узор?
И, запутавшись в улочках тесных,
Не дойдет тот художник один.
А Париж, в своих обликах внешних,
Оживет вдруг холстами картин.
* * *
Умею я по вечерам,
Когда утихнет боль и ропот,
И лягут тени по углам,
Расслышать сокровенный шепот.
Где ты была, душа моя?
В пиру беспечной Мессалины?
Или ужалила змея
Тебя, отшельником, в пустыне?
А может, ставни распахнув,
Молилась ты Пречистой Деве?
И солнца луч, к тебе скользнув,
Был в час росы зерном в посеве?
И были прощены грехи,
И пролиты над ними слезы,
И древние закрыли мхи,
Мои колючие занозы.
Душа моя, по острию
Между грехом и сожаленьем
Проходишь ты, а я горю,
Но бог простит меня в сомненьи!
Этот город весь в сумрачных пятнах
И от времени, и от слез.
Весь в решетках, прогнивше-нарядных,
И в цветении желтых роз.
В итальянских забытых грезах
И в немецких классических снах.
И боги в чувственных позах
Изумленно застыли у плах.
Колоссальный собор Монферрана,
Как в Риме царит над тобой.
Союз орла и тумана
Издалека — голубой.
И каналы твои, как вены,
И до сердца подать рукой.
Живописно разбросаны стены,
Двухсотлетней дыша тоской.
Поцелуй нестерпим и чуден
Петербургских горячечных уст.
Пусть Казанский собор многолюден,
Но крестовый выхвачен туз!
И Раскольниковы, как мыши,
Притаились в пустых мансардах.
Глухие, увы, не услышат
Замах топоров бонапартов.
И зловещи давние тайны
В испареньях Чухонских болот.
Город чувственный, город крайний,
Безумец и патриот!
Воплощение смутной цели,
Божьей Матери на крови,
Эпицентр русской метели,
Эпицентр нерусской любви.
Твои линии на ладони
Прерывисты, искривлены.
Но божественно слеплены кони
И слепо в тебя влюблены.
И дома-колодцы ненастны,
И дворцы стеклянно-мутны,
И ушедшие вдаль бесстрастны,
И живущие ныне — грустны.
И мертвый чиновник ночами
У Калинкина бродит моста
Он проходит, как тень, меж нами,
Только вдруг ощутишь — пустота!
В час назначенный незнакомка
Из туманных выходит улиц.
И заметает поземка
Терновый след революций.
В Париже сумрачно и страшно,
И в Лувре пахнет резедой,
И от портьер тяжелых красно
В покоях сонных над водой.
И Маргарита грозной ночи,
Не ведая о смутной лжи,
Не слушает дурных пророчеств,
Хоть все яснее миражи.
И полон каждый звук тревоги,
И полон Лувр суеты.
Кривые сходятся дороги
В устах дворцовой клеветы.
Цветут в углах дурные вести,
Боярышник зимой расцвел.
Как перенесть уколы лести?
Зачем, о, Генрих, Бог нас свел?
Зачем же ледяные клятвы
Пред золоченым алтарем
Давали мы, и жуткой жатвы
Ничто не предвещало днем.
Ты мне — не тот, и я — другая,
Мы так волнующе глухи.
И мать, и братья — волчья стая,
А мы, мы — словно пастухи!
Но я пред Роком беззащитна
И перед ним же я чиста.
И я не в силах безразлично
Тебя покинуть, как Христа.
Пускай мне раньше был не нужен
И безразличен твой покой!
Но ты мне свыше, свыше сужен,
Спасен крещенною рукой.
Ведь сам король ночной охоты
И легкой крови крест несет.
Пред смертью плачут гугеноты,
Но каждой смерти — свой черед.
Забавы всем даны на радость,
Но чтение любимых книг
Не всем грозит смертельным ядом —
Лишь тем, кто в центре всех интриг.
О, Маргарита, понемногу
Густым все зарастет быльем!
Покойно станет у порога,
И станет Генрих королем...
Когда по краешку вселенной
Придешь ты к странному пределу,
Взгляни, там за углом, на Сенной,
Крест выстроен, сырой и белый.
На площади старинной пусто,
На эшафот ведут ступени,
И кто-то пишет, Заратустра,
Черным цветком тюремной фени.
И ночь озарена кострами,
Зловещие выходят тени.
И Достоевский под лучами
Встает на острые колени.
И слышен голос высший, чистый,
Что есть печать ужасной тайны,
Что в мелочности его кисти
Его герои слишком крайни.
Под видом бедного студента
Казнил он скромную старушку,
Боясь Российского Конвента,
Бросал монеты им же в кружку.
Отец ужасного разврата,
Он мучил созданных им женщин,
Их искушал, бросая злато,
И вел по краю адских трещин.
Но в темноте пролились слезы,
Раба несчастная, Настасья,
Воскликнула, как милы грезы,
Как искренне его участье!
И на колени пал Рогожин:
«Я грешник есть, меня казните!»
Но раздалось: «Дар Божий вложен.
Как Фауст, дан он Маргарите».
Он заглянул в людские души.
Их возлюбя, он ужаснулся.
Там Бога нет, огонь потушен!
Он адских крыл души коснулся.
И он взглянул в себя, и что же?
Там — страшный путь Наполеона,
Убийцей смерти путь проложен
И тень гробницы Фараона.
Познал он путь сверхчеловека,
В венце бесчисленных могил.
Решил, грех собственного века
Искупит кровь гвоздем пробитых жил.
И голос смолк, все — осияло,
И в град сошел Иисус Христос!
И он благословил — печально, тихо, ало
Того, кто жизнь свою на крест
Без воскресенья нес.
ОГНЕННЫЕ САЛАМАНДРЫ
Вечерние огни бегут, как огненные саламандры
И в этот раз мне жалко стало денег.
Опять подвел меня престрастный путь Кассандры.
Свои желания я принял вновь за тени.
Художник был обычен и печален,
И сумрак осени окутывал бульвары.
Авто был пышный у обочины причален,
И иностранец изучал Москвы средневековой чары.
Сказал художник мне: "Возьмите! Это ярко!»
А я ответил: «Подойду попозже»
Как будто знал свой путь, свой Кремль, фиаско
Я в городе зловещих снов и дожей.
Я бегу. Я в страхе ночного крушенья,
И со мною торопятся тени безмолвных домов,
Я кричу, я шепчу, что ищу здесь одно вдохновенье,
Что в пути растерял я осенние ворохи слов.
В переулках Москвы, в перекрестках ночной паутины,
Я боюсь и ищу одиночества тайны людской.
Я боюсь пропустить, прозевать всплеск последней в году Бригантины,
Уносящейся к счастью, по шумной, проточной Тверской.
О, мои золотые, хрустальные чистые взлеты!
Мои крылья не режьте на тяжкой волшебной земле!
И в дрожащие руки не вкладывайте пистолеты,
Ибо я не молился еще в Храме Божьем — в Московском Кремле.
Апокалиптическое чудо?
Это всего-навсего кирпич!
Площади пластинчатое блюдо,
Мрамором кубическим — Ильич.
Рваные зубцы стены старинной,
Золоченый холод куполов,
И кинжал, и сырость от Неглинной,
Что вонзен в незыблемость основ.
И подземные грохочущие черви,
Что изгрызли под Москвою плоть,
Рвут струной натянутые нервы,
Выплюнув людскую слизь и муть.
Лихорадочное, рвущее на части
Чувство злобной, беспощадной нищеты
Ищет, как сочувствия, несчастья,
Бросив мелочь в нищие персты.
Миновав пустые магазины,
Средненький усталый человек
Не оценит башни исполины,
И продолжит апокалиптический свой бег.
В Александровском парке листьев желтых навалом,
И из серого камня колонна вонзилась штыком.
И дождливая чаша небес опрокинулась серым провалом
Над серым асфальтом, где прозрачная грусть — кувырком
Кто же даст мне ответ: «Почему так дождливо и звучно?
Почему серый цвет так багрово и сочно звучит?»
На колонне фамилии выбиты, стройно и прочно —
Неужели во всем виноват этой серый невзрачный гранит?
Неужели ушел навсегда и совсем не причем Кампанелла?
Не причем Томас Мор, и Плеханов совсем не причем?
Листья желтые, красные, шутовские, засыпав подножие стеллы.
Шепчут на ухо мне: «Бесполезно идти за врачом!»
Красный Кремль — он лжет, он всегда - прифранченный и гордый.
Не ответит он, башни его — замороченные колдуны
Здесь доныне ночами бродит призрак — Иосиф Четвертый.
Не шурши и прислушайся: слышен здесь смех сатаны.
Только сладок здесь он, он играет смычком Паганини,
Выбирает он струны из человеческих жил.
Только рядом — проспект, и так сильно шумят там машины,
Что заглушат и шорох люциферовых призрачных крыл.
Мои желания остыли —
Для обывателя смешны,
Как канувшие в Лету стили,
Как сердцу памятные сны.
Земная бедственная пляска
Цветных вертящихся орбит, .
И смытая дождями краска,
С крестов, надгробий, древних плит.
Бестрепетные переходы
Измучившего бытия
И гибнущие пароходы,
Взорвавшиеся поезда.
И бесконечный шум движенья
Неведомого в вышине,
И безысходные решенья
Самоубийцы в тишине.
Зашторенные плотно стекла,
И свет горит за полотном,
Стилет, прижатый к сердцу плотно.
Как сумрачен, уютен дом!
И поцелуи ледяные,
Улыбка и за ней игла.
Но мы всегда чуть-чуть святые,
Глядясь в кривые зеркала.
Октябрьские георгины
В предутренние холода,
Все чудно, тихо, лишь средины
Нет у господнего суда.
ФАНТАЗИИ В КАЗЕННОЙ КОМНАТЕ
1.
Я смотрю за окно, там снег и лед,
И ветер холодный ставни рвет,
И вечер зажег свои огни,
Но только к чему они?
За темными пятнами зданий звон,
Трамваи идут, набирая разгон.
И город живет, издавая стон,
А может быть это мой сон?
И я отошел от окна и лег,
И сонный заснуть не мог.
А в голове моей перезвон,
Реальность гоню я вон!
Люди кругом, но я одинок,
Мы разные, я амок!
И я ухожу из этих стен,
Здесь неуютно, тлен.
Я сбросил оковы, свободен я,
Лечу туда, где есть друзья!
Роняя в толпу букеты гвоздик,
Смешливой девчонке бросаю стих.
Сальери и Моцарт выпьют со мной,
Жар звуков хлынет волной!
В хрустальном бокале приму я яд,
И с Данте отправлюсь в ад!..
И встретит меня переполох.
Вспыхнет таинственный чертополох.
Сонмы самых ужасных лиц,
Сыграют со мною в блиц.
Осветит меня горящий крест
И осенит меня тайный жест.
А инквизитор великий Лойола
Коснется рукою дрожащей и голой.
Увижу я ведьм сжигаемых муки,
Горе смертей и вечной разлуки.
Флинт знаменитый, романтик, убийца,
Подарит проклятье и мука продлится.
Ивану Четвертому здешний нрав
Ужас внушает, возможно, он прав.
И ветер задует свечу поэта,
Но это мгновенье уйдет без ответа.
На каждом здесь тайна, греховность и страх,
Бездна у ног и истлевший прах.
И бессмысленный бег позабытых племен,
И разум — ничто пред ходом времен.
Спираль, уводящая путь в темноту...
Мне страшно, мой друг, я люблю простоту!
Скорее, о Данте, бежать, бежать!
Жить и любить, любить и лгать!
2.
И чудовищный мир уже позади,
Дух спасительной страсти, меня веди!
Хватит тьмы, мне так нужен свет!
О, Париж! Стал на сотню моложе лет.
Запах старинных кварталов
Вдохну полной грудью, но мало
Мне одних бесконечных улиц!
Я узнаю весь этот улей:
Бистро, магазинов, салонов,
Куртизанок и эталонов,
Буржуазных модных красоток,
Блестящих беспечных кокоток.
На службе вечных пороков,
Людского паденья и рока
Стабильность, вино и объятья,
Беспечное, легкое счастье.
За столиком рядом - художник,
Какой-то Ван-Гог и острожник,
Оп пишет странные вещи,
И техникой он не блещет.
Выпьем с тобою, дружище,
Ведь и ты здесь, пожалуй, не лишний!
Судьбу ты свою не знаешь,
И храбро вино глотаешь.
Но ты мне понятен и близок,
И мой путь неровен и зыбок.
Фантазия, как безумство,
Которому близко искусство.
Сирень у церкви цветет,
И время не ждет, не ждет!
Монастырь, украшений лишенный,
Больница для умалишенных...
3.
Там художник болен и пуст —
Он пишет сиреневый куст,
Но болезнь •— пропасть и хаос,
Им владеет тоска и усталость.
А мною владеет грусть.
Захожу, как незваный гость,
Я в келью к Ван-Гогу:
«Дружище, ты смотришь убого!»
И бросаю я на пол нож,
Бери и делай, что хошь!
Ведь я знаю наверняка,
Что «Подсолнухи» — на века!
Так стремись же, мой путь, вперед!
Пусть мелькает за годом год!
С любопытством бегу смотреть,
Как мира пылает треть,
Как древности, корчась, сгорают в огне,
Как во все времена чудно пахнут цветы на окне.
Как воззванья, бросавшие в дрожь,
Превращаются в ложь,
Как быстро желтеет бумага
И для правды нужна отвага,
И опять торжествует обман,
И опять молчалив великан.
И так много бездонных бед,
Что мечта превратилась в бред,
И идея вселяет ужас,
Но небо купается в лужах
И глотки ревут: «Ура!»
И мне зарыдать пора,
И я ухожу, но вдруг
Я светлый заметил круг.
Крутые ступеньки вниз,
Над входом — старинный фриз,
Снаружи вечер, внутри уют,
Спокойные люди с улыбками пьют.
И я залетел и сел у окна,
На крохотной сцене — весна.
Весна и покой, и женский альт,
И музыка — двое танцуют вальс...
Девушка весело смотрит в зал,
И музыкант, подмигнув, заиграл.
Что-то до боли знакомое с детства.
Детство от грусти — лучшее средство.
Если играть так чудесно — кинжально,
Вдруг все минует и будет нормально.
© 1992 Александр Рудницкий
Опубликовано с любезного разрешения автора
В Стокгольме:
16:28 6 апреля 2026 г.
