Александр Рудницкий

Ашин Христос

Это был Советский Союз первой половины 80-х годов. Человек шел быстрым шагом, словно за ним гнались. Только что прошел дождь. Асфальт, с обоих сторон окруженный зеленью кустов, быстро высыхал под очистившимся небом. Вокруг из-за деревьев выглядывали квадратные дома с квадратными окнами. Там жили люди, наверное, тоже такие же квадратные. Так наверняка мог бы думать спешивший вдоль улиц молодой человек, — его звали Аша — если бы он мог думать спокойно. Но он только что позорно бежал от девушки, которая ему так нравилась. Еще сегодня утром она с ним так дружелюбно разговаривала и он, насколько мог себе позволить, с радостью поддерживал с ней разговор. «Скажите, почему вы всегда такой задумчивый, всегда спешите куда-то? Наверное у вас кто-то есть?» — спросила она. Она была в его глазах ослепительна и прекрасна, как Блоковская незнакомка: соблазнительная, светлая, несколько задумчивая. «Вы такая красивая, вы похожи на Блоковскую незнакомку, в вас загадка есть...» Вдруг лектор прервал его слова и лекцию, смешно и одновременно сердито возмутившись шумом в зале. Молодому человеку стало нестерпимо стыдно, и он замолчал. Она, как и он, стала записывать лекцию. Настроение у него вдруг резко испортилось, все слова исчезли, стала безразлична и девушка. Он продолжал писать лекцию, а она поглядывала на него с обидой. Он этого не замечал. Углубившись в свои мысли, думал о себе с тоской: «Ну что случилось? Ну почему!» Он и не знал, почему.

Ему очень хотелось быть, как все. Но это было для него невозможно. Ребята, с которыми он хотел дружить, посмеивались над ним. Девушки, которых он хотел любить, им пренебрегали. Так, по крайней мере, казалось ему. «Я слишком неразговорчив», — думал он, и старался говорить, так, чтобы не замолкать, но от этого выходило еще хуже. Говорил через силу, неинтересно, все о пустяках. Те люди, которых он хотел заинтересовать собой, порою просто смеялись над ним. Его непосредственность потешала их, его искренность казалась наивной болтовней. Но он не мог, как выяснилось, выбирать тему разговора произвольно, потому что, как правило, переходил вскоре на искусство, на любимых поэтов, на духовные проблемы, на темы честности, типа: почему люди не любят правду о себе. Ребята зевали. Они любили пить водку, и разговоры у них были другие. Но какие, он не знал, потому что с ним только шутили. Всерьез не говорили. С девушками дальше разговоров дело не шло. Были, правда, и у него приключения. Но его неразговорчивость, нелепые шутки, неуместные замечания быстро приводили к разрыву.

«Мрачный депрессивный тип» — так охарактеризовал его один человек, который был ему симпатичен. Его звали Володя. Сначала все было хорошо. Володя играл на гитаре. Он познакомил его со своими друзьями. Володя умел говорить и рассказывал интересно. Пел хорошо — «Лежат все двести, коленями в рассвет, а им всем вместе четыре тыщи лет...» Некрасивый, нескладный, но любопытный человек. Женщин заинтересовывал здорово. Один раз был такой случай. Аша, понравился Наталье, красивой, стройной, полногрудой, смешливой девушке. Познакомились в компании у Володи. Выпили много вина. Аша обалдел от вина, стал в темном углу целовать Наталью, гладил ее колени и грудь. Она смеялась, тоже гладила его по щеке. Володя вдруг подошел, посмотрел пристально: «Хороша Наташа, да не наша». Смеялся. Аша вдруг смутился. Отступил от Наташи. Молчал, не зная, что ответить, и чувствуя, что молчание — его поражение, так вдруг отчаялся, что, хмельной, стал опять обнимать Наталью. Только показалось ему, что она как-то от него отстраняется.

На следующий день пошли в кино. Наталья сама и время назначила. Аша же, с утра страдавший от дурного настроения, не мог на свет смотреть. Наталья, свежая, соблазнительная, ждала у стеклянного вестибюля. Взяла под руку. «Чего ты хочешь? Хочешь я тебе губы накрашу?» — «Зачем?» — «А ты, как девушка, хорошенький, я таких люблю. А таких, как Володька, нет, потому что они грубые. Он ко мне на квартиру сегодня приходил. Приставал... — Наташа посмотрела пристально. — Я ему сказала, что хозяйка вот-вот придет. Он только поэтому и ушел». Аша вдруг начал расхваливать Володю, что он славный парень: на гитаре играет хорошо, сам стихи на музыку перекладывает. Не обижайся, дескать, на Володю. После кино провожал домой Наталью. Только на следующее свидание Наталья не пришла. Это было горько. В тот же вечер Аша пытался познакомиться на улице с другой девушкой, привлеченный ее лицом, грудью. Однако это был акт отчаяния или проявление какой-то странности, когда человек делает почему-то именно то, что считает неприличным. Сделает и мучается потом. Или же, если и не сделает, все равно мучается, потому что хотел.

В последующую неделю он много учился, посещал все лекции. Причем все понимал даже глубже, чем обычно. Как-то сразу приходило главное. Как сквозь туман: смотришь, смотришь, не видно, а потом сразу одним махом — всю даль.

Вечером, у коллонады главного институтского здании Аша увидел Володю. Вдруг испугался. Эти дни все хотел его увидеть, а тут вдруг... Спрятался за колонну, себе объяснил тем, что не знает, о чем и говорить. Вместо радости — испуг. Еще кто-то вышел к Володе. И ушли вместе. Увидел со спины светлые волосы, понял: Наталья. Не сильно и расстроился. Ушел даже облегченно. В общежитии соседи пили вино, и его пригласили, из приличия. Он немного отказывался, потом сильно напился. Читал «Под насыпью, во рву некошенном...» Блока. Рассказал про Наталью. Вдруг выругался. Сосед по комнате — умный, веселый, длинный, как каланча, любимый всеми Сергей: талант, мог пить всю неделю, зато за одну ночь перед зачетом прочитать всю путаную науку и сдать на «хорошо» («отлично» не ставили за плохое поведение), сказал: «Тебе не хватает ни желания, ни страсти, но это от Бога». Аша чувствовал легкость от выпитого вина. Он любил «умные» разговоры. Стали спорить с Сергеем о галактиках, бесконечности, почему нет до сих пор пришельцев из космоса? Все было как-то несерьезно, не больше, чем переливание из пустого в порожнее. Потом играли в карты.

Прошло больше месяца. Несколько раз встречались с Володей, однажды даже пили водку. Володя сказал, чтобы Аша не обижался на Наталью. «Да что ты, я уже и забыл», — ответил Аша. Они расстались друзьями. Только иголочка осталась у Аши в душе. Что-то не то говорил.

И вот сегодня, когда Аша бродил по городу после занятий, глазея по сторонам, увидел вдруг со спины красивую девушку, с которой говорил на лекции. Почему-то заробел, опять объяснил тем, что ничего сказать не может. Вместо радости — испуг. Да такой, что Аша выскочил из магазина, как вор, быстрым шагом. Мимо сирени, мимо майской свежей травы. Свежо, хорошо вокруг. Вдруг все изменилось, пока бежал, захотелось общества, разговора. Стало легко дышать и весело смотреть. «Как странно», — подумал Аша.

Прошел целый год. Уже третий месяц жизнь Аши шла под знаком таинственного и Божественного. Аша стал посещать церковь. Он скрывался ото всех, и вечером украдкой вступал под позолоченные своды храма. Это было опасно. Но он в течение последнего времени стал понимать, что ему лично необходим Бог.

Аша чувствовал себя слабым, одиноким и отверженным человеком. Его тонкая и ранимая душа не могла попасть в общий тон с молодыми людьми, которые, так ему казалось, чувствовали себя легко и свободно друг с другом и с красивыми девушками. Они пили вино и водку, все время развлекались, но в то же время были профоргами, группоргами, завами и секретарями, ведали серьезными делами и лихо обделывали свои личные делишки. Ему же все это было недоступно. Он чувствовал себя очень легкомысленным, несерьезным, плывущим по течению, хотя голова его и была полна, как ему казалось, умных мыслей о вечности, о космосе, о поэзии, а в последнее время — о Христе.

Это не интересовало тех людей, к которым его тянуло. С Володей все почти отношения прервались. Они только здоровались — «Привет, привет», — пробегая мимо друг друга в длинных коридорах с картинами великих людей по стенам.

Как и когда пришли к Аше мысли о Боге, он точно не знал. Вероятно, мысль о некоем высшем существе жила в нем с детства, но осознанно полуоформилась буквально в последние месяцы. Аша воспринимал Христа, как миф, как сказку. Еще более удивительным был приход Аши в храм — при том, что он был материалистом или, скорее легковерным, принимая весь книжный материализм за чистую монету. Следовательно, сверхъестественного не признавал. Верил в однородную, скучную вселенную. Верил в гипноз. Любил фантастику. Но вообще читал, то что нравилось, поэтому полюбил Блока и особенно Достоевского. Посещал психиатрический кружок Аша учился на медицинском).

Вот на кружке и вывели к ним однажды человека в больничном халате, худого, но с каким-то необычным, светлым лицом. Людей с такими светлыми лицами Аша еще не видел. «Давайте будем беседовать», — сказал им их симпатичный доцент. Студенты знали о нем, что он защитил диссертацию по эпилепсии и был мастером спорта по футболу. Как это могло совмещаться, Аша понять не мог. Лицо доцента было похоже на маску: с набухшими, тяжелыми веками, с прилипшей улыбкой. Впрочем, студенты любили его за простоту и фамильярность. Про человека со светлым лицом Аша узнал, что он страдает шизофренией, является верующим и всех любит. В устах доцента слова про любовь звучали очень двусмысленно, с эротическим оттенком. «Разве сумасшедшие могут любить?» — подумал Аша. Тут человек со светлым лицом сказал: «Мы любим тех, кого нам легче любить, а нужно любить своих врагов...» Это прозвучало почему-то для Аши, как поразительной силы открытие, хотя раньше он тоже слышал эту странную истину, но никогда над нею не задумывался. «Вы расскажите нам, каким образом вы чувствуете Бога?» — «Нет, — сказал человек, — Бога нельзя чувствовать, я просто знаю, что он есть». — «Спасибо», — сказал ученый футболист. Человека увели. «Вы видели типичный случай параноидальной систематической шизофрении. До свидания».

Вечером этого же дня Аша тоже решил, что Бог или есть, или у него систематическая форма шизофрении. Про первое он не знал почти ничего, кроме того, что Иисус был придуман какими-то сверххитрыми людьми и распят на кресте. Но тут в его жизни явился некий Иешуа, и этого было достаточно. Раз был Булгаков, мог быть и Воланд: это было одно, вытекающее из другого. Главное, что необычному было место в обычной, скупой вселенной. И этим же вечером парадоксальный полуматериалист и потенциальный сумасшедший Аша начал свой весьма необычный путь в качестве независимого мыслящего существа, случайно забредшего в лавку древностей, где обычная на вид вещь оказывается с двойным или тройным дном.

Православный храм изнутри был ярко освещен, сохраняя таинственный сумрак в верхней золоченой полусфере. Золотистая тьма книзу светлела и расцветала расписанными стенами, вопиющими к Богу ликами то ли грешников, то ли святых (Аша их по своему невежеству не различал), пышными светильниками и великолепнейшим лепным иконостасом, который закрывал, как бы святая святых, запретное. Аше почему-то хотелось попасть именно туда. Людей было довольно мало. Они сосредоточенно молились. Свечи потрескивали и гасли, ароматно и неспеша. Монотонные звуки речи, казалось, падали из золоченой тьмы купола: «Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу, и Господь возложил на Него грехи всех нас...» В храме на мгновение стало светлее, что-то вспыхнуло, перегорела одна из ламп тяжелой люстры — и стало темнее и таинственнее. Люди испуганно подняли лица. Губы их зашевелились. Аша попытался перекреститься. «Вот как креститься нужно, — сказал шепотом пожилой мужчина, с внимательными глазами, стоявший рядом с ним. — Смотрите, — он с улыбкой сложил трехперстным лепестком пальцы. — По вере или как?» — доброжелательно сощурился мужчина. Аша слегка отстранился: «Скажите, пожалуйста, а Бог есть?» Мужчина усмехнулся: «Это уж каждый сам решает».

Он отошел от Аши.

Неожиданно Аша увидел красивую девушку. Она смотрела в пол. И когда звучало: «...Сила и слава и царствие небесное во веки веков аминь», крестилась. Он подошел поближе. Глаза, полные печали, остановились на нем, на мгновение задержались безразличным взглядом. Аша понимал, что делает не то, но не мог сдержаться. «Девушка, извините, что беспокою, вы не скажете, есть ли...» Девушка перебила его: «Как вам не совестно, у меня такое горе, а вы... хамское отродье...» Аша отшатнулся, что-то не было похоже, чтобы верующие были вежливыми людьми, не говоря уж о том, чтобы любить врагов... Неведомым подземным ветром высшего слоя повеяло на Ашу, он этого не знал.

Аша уходил из храма таким же, как пришел — полусумасшедшим материалистом. Если бы не окликнул его мужчина с доброжелательным лицом, который показывал, как креститься. «Есть Бог или нет, это дело в немалой степени нашей информированности. Вы Библию хоть раз в руках держали? Нет, конечно?» Аша задумался: «Но ведь я знаю, что она, кроме противоречий и некоторых исторических фактов, ничего больше не содержит... И вообще, на Христе столько крови». Мужчина взволновался: «Ложь! Это самая гнусная ложь. Я верующий уже сорок два года. На войне поверил, могу сказать, что Библия — это величайшая из книг. Вы знаете, что за Христа люди на костер шли? Фанатики? Фанатики это тоже, знаете, немало. После фанатиков сильные империи возникают. Фанатики — это значит, что на свет нечто очень важное появляется. Впрочем, не всегда, ну, да ладно. Вы меня извините за вопрос: как вы в храм-то забрели? Из любопытства? Вера в Бога, знаете ли, дело серьезное и преследуется по закону». — «Да вы что?» — с ужасом спросил Аша. Он и не подозревал об этом. «Ведь у нас свобода совести?» Его словно по голове обухом ударило: он совершает противозаконное дело, общается с преступником! «Скажите, разве у нас такое может быть?» Мужчина как-то вдруг переменился. Это стало заметно по голосу, которым он заговорил, хриплому и глухому: «Нет, нет, я шучу, я только шучу». Аша сразу поверил и успокоился: «А вы бы мне не могли Библию дать дочитать?» Мужчина, его звали, как позже выяснитесь, Николаем Парфенычем, согласился. Договорились встретиться в читальном зале районной библиотеки (туда можно было приходить со своими книгами) в условленное время. Когда прощались, Николай Парфеныч едва руку подал, стал какой-то хмурый, отстраненный. «Неприятные люди — верующие», — подумал Аша.

И тут же он вспомнил, как на днях сказал одной девушке, что с ним, Ашей, каши не сваришь. Сам своими руками прервал отношения с красивой девушкой. Ее звали Ольга. Она так смешно морщила нос, когда улыбалась и очень сильно понравилась Аше своей манерой держаться и фигурой. Но он ничего с собой поделать не мог. Чувствовал, что слишком тяжел для нее. У них оказались разные уровни интересов, как он подумал. Она говорила о своих походах в горы, о том, как она отлично ладила с Валерой. Аша знал его, и тотчас почувствовал зависть и ревность. Валера был крепкий, хорошо сложенный спокойный человек. Они здоровались иногда, проходя мимо. Она рассказывала, что трос нужно держать по-особому, иначе он больно врезается в руку. А он, не зная, что рассказать, заговорил о судьбе одинокой маргаритки на склоне снежной горы. Получилось глупо. Она посмотрела на него презрительно, как ему показалось. А может быть, он и ошибался. Но об этом он и не подумал. И когда она через несколько минут обратилась к нему с открытым, дружелюбным лицом, на его лице отчетливо выступило презрение. Тут же он пожалел об этом, но было поздно: стена, и так готовая воздвигнуться, явилась неотвратимо. Он думал об этом с ужасной болью в сердце. Ну почему он не такой, как Валера или Володя? Уверенный в себе, спокойный. О, тогда бы ему везло с девушками! И он ощутил жгучую ненависть, но тотчас прогнал ее от себя: слишком слаб, чтобы ненавидеть.

На следующий день, Аша явился в читальный зал районной библиотеки. Зеленые столы с белыми лампами и шуршание бумаги явились ему, как полет в неведомых сферах. За самым крайним угловым столом сидел вчерашний знакомый, он кротко улыбался. Аша сел рядом. Никто не смотрел в их сторону, никто не интересовался. «Вот она, в газетной обертке, — сказал, задыхаясь от волнения Николай Парфеныч. — Кстати, вы взяли какую-нибудь книгу здесь, в читальном зале? Обязательно возьмите, для вида». Когда Аша вернулся назад с первой попавшейся, пустяковой книгой, Николай Парфеныч придвинул главное, в газетной обертке. Аша приоткрыл: внутри все было с «ъ», но читабельно. «Начинайте с Нового завета, с первой же его страницы...» Аша, однако, раскрыл посередине.

«Не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды...» Эти первые, наугад попавшиеся слова из Евангелия, Аша не понял. Он никак пока еще не мог применить это к себе. Система координат еще не изменилась. Здесь еще была девственная, материалистическая пустыня не заполненная ни ангелами, ни демонами.

Аша читал быстро, но за три часа одолел только Евангелие от Матфея, и то не до конца. Читал не отрываясь, и вопросов никаких не задавал. Оглядывался на Николая Парфеныча. Тот сидел неподвижно, перед ним на зеленом бархате стола в полукружье света лежала книга, он делал вид, что читает. Вдруг Аша испытал ужасную тоску, одиночество, оторванность от всего мира. Все окружающее стало каким-то безразличным, даже враждебным. Показался враждебным и человек, сидевший рядом. Аша закрыл глаза и стал первый раз в своей жизни молиться, шепча про себя: «Иисус Христос, всеблагой, всемилостивый, всеславный, помилуй меня, избавь от этой тоски...»

Вдруг Аша обнаружил, что не знает себя. До этого мгновения он ощущал себя, как довольно цельное существо. Теперь же он ощутил вдруг, что нужно было разделять что-то в себе. Тоска как-то сразу прошла, мысли прояснились. Но мир, понятный, привычный, скучный, зашатался. Ввысь уходила крутая лестница. Пустая вселенная наполнилась звуками. Тьма расцвела невиданными по красоте и гармонии бутонами и одновременно пугающими ликами демонов, которых, казалось, материализм истребил навсегда. Все выше воздвигался холм, занимал все пространство. Там, на вершине, в круге света умирал измученный человек, распятый на грубом деревянном кресте. Одновременно стало жаль, нестерпимо жаль себя, атеист внутри Аши глубоко возмутился, что Христос существовал на самом деле. Здравый смысл из материалистического опыта подсунул мысль: этот человек был сумасшедший, потому Он и объявил себя Сыном Верховного Существа. В этом рассуждении заключалась, однако, какая-то нелепость, несуразность.

Николай Парфеныч продолжал терпеливо и со смиренным видом читать. Улыбка на его лице не проходила. «Ты представь, — зашептал он, — жил мальчик еврейский и знал про себя все. Что будет да как. А в тридцать лет силу в себе почувствовал, силу, чтобы любить. Представляешь, любить всех, каждого человека. Прощайте, сказал Он, врагов своих: такого никто, никогда раньше не говорил. Ни до него, ни после. Это я знаю, знаю. Выше сил человеческих, сердце разорвется. Но вот если не разорвется, тут такая сила приходит. Это, брат, такое сумасшедшее чувство, когда себя преодолеешь! Но не всем дано. Однако никого нельзя осуждать. Вот заковыка! И слабость прощается, слабых оправдывает. Нет! Это ты сейчас не поймешь, может, и никогда. Человек очень слабый бывает, и не может себя преодолеть, жалеет. А бывает, что и на версту Христа не переносят, а люди обаятельные и милейшие. Кое-чего и я понять не могу. Но тут верой брать нужно. Только ей одной. Смирение лучше отваги. На фронте я этого не понимал. Но только через Христа и мог в лицо смерти смотреть. Бывает, что контузит, лежишь, истекаешь кровью и не шевельнешься. Пересохшими губами: «Господи, помилуй, господи, помилуй». Только душой и чувствуешь: нечто коснется тебя — и отлетит, и легче. С Христом и смерть не страшна, потому что смерти и нет совсем. Как это так — нет? А так: там свет ясный и легкость. Мука смертная — это только страх наш. А без страха — это розовый сад или сиреневый, и пение нежное. Откуда знаю? Я знаю, откуда — не скажу. Не все умрем, но изменимся... во мгновение ока, при звуке трубы...» Николай Парфеныч разгорячился, голос окреп, отвердел. Внимательные лица с соседних зеленых столов поворачивались, недовольные. Николай Парфеныч продолжал, приглушив голос: «Только испорченные мы, язычники; хуже — атеисты: жестокие, нетерпимые. У каждого в сердце и на устах злоречие и пагуба. Нет, не обвиняю я их, а жалею. Они меня не пожалеют. А измениться жизни не хватит...»

Аша слушал отстранение, в душе внимал каждому слову, но из противоречия кривил губы, вроде как бы скептически. И вдруг понял, что ничего не может поделать со своим глубочайшим сомнением. За ним пряталась нерешительность — основа его характера. А он-то принимал ее за лирический настрой души.

Николай Парфеныч вдруг сунул ему в карман небольшую, толстенькую книжечку. «Будь что будет — двум смертям не бывать, одной не миновать! Новый завет Господа нашего, я дарю тебе, читай осторожно. Душа у тебя чистая, но атеистическая, сожалею. Смотри, не обожгись. Но если грешить будешь (что будешь, не сомневаюсь), помни: Господь Иисус прощает нас. Только нужно его об этом просить. Мы любим тех, кого нам легче любить, а это неправильно». С этими словами он стал прощаться и скоро ушел. Аша остался один.

Возвращался в общежитие неспеша, бессознательно смотрел на встречных девушек.

На следующий день он встретился с Володей, который почему-то теперь скучал с Ашей и не приглашал его в свою компанию. Аше он по-прежнему был интересен. Он пытался привлечь его разговором, но несколько вялых фраз только ухудшили положение. Володя ушел. Аша от этого сильно мучился. Разве он, Аша, виноват, что он такой? Почему Он не хочет сделать его, Ашу, веселым и легким человеком? Этого Аша не знал. «Ведь вот мне интересен Володя, мне очень, очень нравится Наталья, а я, получается, все своими собственными руками рушу...» Что-то здесь не сходилось, а что, он понять не мог. «Мы любим тех, кто нас не любит, и губим тех, кто любит нас», — как будто отвечая на Ашины мысли, сказали где-то за одной из колонн мраморного фасада института, где тогда стоял Аша. К нему донесся смех. «Вот дурак-то!» — сказал с издевкой чей-то голос, показавшийся знакомым. Аша испугался: «Может, это про меня?» Но тут же он услышал чьи-то слабые возражения, слабые, потому что голос казался приглушенным, отчаявшимся каким-то: «Какое вам дело, с кем я целовался и когда это было! Вечером, говоришь! Будто я пьян был до беспамятства?..» Голос срывался от возмущения, однако не нашел отклика. Последовали плоские, грубые шутки: «Пьяный, и платочка не нужно, не тошнит.» — «А как же ты ее уговорил? Или это она тебя уговорила?» — «Да нет же, это она повела его к себе в комнату...» — «Ну, она деваха класс, полненькая, пышненькая. Ей лет тридцать, наверное, не меньше, а девочкой прикидывалась». Аша содрогнулся, он почему-то переносил все эти насмешки на себя, он тоже вполне мог оказаться в такой ситуации. «Ну все, хватит парня дерьмом обкладывать, — сказал какой-то доброжелательный голос и Аша воспрянул духом. — А тебе, козел, беее, обидно?..» — добавил тот же голос. Аша поспешно отошел подальше. Он увидел, как юноши расходились, а один, невзрачный, с большими белыми родимыми пятнами на лице, остался. Аша испытал чувство гадливости, глядя на него, и одновременно стыд за это чувство. Вспомнился Христос: «Нужно любить всех».

На лекции этот невзрачный юноша сидел очень близко, через одно место от него. Аша стыдился этого, потому что они сидели, как изгои, почти в одиночестве, рядом не было почти никого. Во время лекции они и познакомились. Аше было легко и свободно с Вениамином, так звали юношу. С Вениамином он чувствовал себя полноценным человеком, потому, вероятно, что считал его ниже себя, но терпел это знакомство только из одиночества, как бы не сам выбирал, кого хотел, а с кем придется. Вениамин ему не нравился, как ни старался Аша развить глубокое, благодарное чувство к нему. Другое дело было с Володей, там и напрягаться не надо было. Но Володя не желал более поддерживать с ним отношения. Кто знает, может быть, он испытывал такие же чувства к Аше, как Аша к Вениамину? Впрочем, все эти тонкие чувства, сложные переживания, холодок к Вениамину, симпатия к Володе прятались уж очень глубоко. На поверхности между Ашей и Вениамином установились отношения вполне дружественные, даже близкие. Они сидели рядом на лекциях и на переменах держались вместе.

Однажды они с Вениамином пошли в винный магазин и сильно выпили. Потом Аша хотел познакомиться с какой-то хорошенькой девушкой, она была с подружкой, но Вениамин сильно покраснел и отказался. Этим же вечером, еще хмельной, Аша взял Библию и, закрывшись в туалете, стал молиться. Молился он по собственной формуле: «Господь всемилостивый, всеблагой, всеславный, помилуй меня, раба твоего грешного, избавь от прелюбодеяния, от блуда, от прегрешений моих...» Он так молился потому, что не знал, как нужно, а грехи сам выбирал, зная, что это грехи. И вдруг подумал: «А что, если вот Бог меня убить захочет, если я делаю всякое такое?» Аша вспомнил, как он приставал к девушкам днем. И так сердце заколотилось от страха, в глазах потемнело, ужас нашел смертный. Аша подумал, что умирает. Он выскочил из туалета. Едва дошел до кровати. Соседи по комнате переглянулись, будто впервые видели. «Бледен ты что-то», — заметил вскользь Сергей. Аша, не находя вокруг себя строительных материалов для возведения оборонительной стены, повторял лихорадочно: «Нет никого, ничего не было, не было Его...» Вселенная опять опустела и стала понятной. Ужас прошел, поскольку некого стало бояться. Тяжелый сон сковал Ашу.

Уже неделю Аша не прикасался к Библии. Боялся. Мир зеленел весной, пахло соблазнительно, пышная листва покрывала все вокруг, вот-вот должна была зацвести сирень. Над кварталами одноэтажных домов стоял ароматный дым, люди жгли прошлогодние ветви и траву. За заборами белели и розовели еще пышные цветы яблонь, персиков, вишен. Это время цветущей земли — и еще июнь с ароматом жасмина — любил Аша более всего. Он мог часами бродить среди цветущего весеннего моря и думать неведомо о чем. Последнее время — только о Нем.

Все спорил бесконечно и спорил с кем-то внутри себя. «Произошел ли человек от обезьяны или же его Бог создал?» И сам себе отвечал: «Может быть так, а может быть этак, как истолкуешь. Не на этом камне все здание держится. И за инквизицию Христос не в ответе. Это сами люди его учение извращали, кто как хотел. Это не возражение. Зачем же все наворочено, если Бог меня убить хотел?» Эта мысль, едва он до нее доходил, пугала его чрезвычайно. Выбраться из тупика он не мог. Аше непременно нужно было выяснить, мстит Бог или нет. «За что бы это ему мне мстить? Невеликая я персона. А вдруг, есть за что?» Это-то сомнение и было источником страха.

Вечером ароматного майского дня Аша вновь пошел в церковь. Стоял блаженно тихий, невыразимо соблазнительный день. Солнце только ласкало, но еще не жгло, как это будет летом, растения и листья — маленькие и большие, широкие и узкие, остроконечные и тупенькие, салатные и бархатно-темно-зеленые и светло-зеленые и нежно-нежно-розоватые, — только нарождающиеся и вполне окрепшие, с цветочками и без, прямые и извитые, узорчатые и простые, то пугливо выглядывавшие из углов, то гордо выступавшие, смело заслоняя окна. Мясистые стебли ирисов подбирались прямо к тротуарам, не боясь человеческих ног. В это-то время предчувствие чего-то очень дурного опустилось Аше на душу. С таким подозрительным настроением он и повстречал Володю, который был вместе с Сергеем, соседом Аши по комнате. Они были навеселе и обрадовались Аше: «Вот и третий, сейчас пойдем с нами. Там и Наталья ждет тебя, — кокетливо и шутливо говорил Володя. — Сегодня на последней лекции подходит она ко мне и дрожащим голосом говорит: "Мне так жалко Ашу, он совсем осунулся, такой одинокий и подавленный. Приведи его ко мне, я его утешу!" А меня назвала подлым лгуном и поклялась, что, возможно, подошлет ко мне свою подружку, которая переболела недавно...» Аша молчал, его губы дрожали и корчились как бы от презрения, он решил, что этот Володин юмор — издевательство, специально для него придуманное, и он обязан, обязан ответить, чтобы не «погибнуть» среди «шестерок». Глаза сверкнули, душа изошла гневом: «Свиньи! — отчетливо сказал Аша. — Только и ждете, чтобы оскорбить...» Володя и Сергей посмотрели пристально, окончательно убеждаясь, что Аша псих. Все было кончено.

Аша вдруг почувствовал глубочайшее сожаление от сказанного. Но исправлять было поздно, Володя с Сергеем, выругавшись, ушли — безвозвратно. Аша чувствовал себя теперь бесконечно виноватым и отверженным до последней степени, и от этого со стыдом ощущал горькое омерзительное блаженство. «Как я могу, такой плохой, обращаться к Нему? Разве я виноват в том, что я такой? Конечно, нет! Если бы я был веселый и здоровый, то я бы... и не нуждался в Нем, — вдруг с удивлением заключил он. — Но тогда я — лжец. С корыстью я обращаюсь к Нему, а если бы получил то, что прошу тотчас бы Его и оставил. Значит, ищу Его из корысти или из страха. Почему? Потому, что слаб. Значит ли это, что христианство — религия слабых? Но зачем Богу слабые - хлам?» — спрашивал Аша и не мог ответить.

«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да Будет воля Твоя и на земле как на небе; хлеб насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого; ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь».

По гулкой просторности храма разносились эти слова. Сверху из сочной глубины купола опускались белоснежные ангелы, сопровождая сияющего, как солнце, Бога. Аша повторял слова за священником. Он больше не будет молиться, как раньше. Он будет благоговеть и читать «Отче наш». Молитва эта перекладывала тяжесть греха с его слабых плеч на Непознаваемого Абсолюта, с усилием вспомнил Аша кого-то из философов, называвшего так Бога. Аша любил красивые слова. У Аши выступили на глазах слезы умиления. Светлело вокруг, нестерпимо празднично сияли мозаичные окна. Остатки ужаса пропадали без следа. Неуязвимый для страха кокон мягко и надежно окутывал его душу. «Бойся Бога, люби Его и веруй», — услышал он мягкий шепот Николая Парфеныча, стоявшего рядом, сбоку, с весьма искренней улыбкой на лице. Аша ему обрадовался, думал: «Это мне наставник от Христа». Теперь он думал о Христе как о мягком и кротком, невидимом, и, главное, еще живом, через тысячелетия, существе. Это было волнующе — допускать такую невероятную мысль, что Христос жив и невидимо присутствует рядом, очень близко. Но все же было что-то в Аше, не принимавшее всерьез и отторгавшее такие мысли.

«Бог прощает полностью, и все угрызения совести — от лукавого», — говорил Николай Парфеныч, когда по благоухающим сиренью улицам, возвращались они из церкви. Весна была вокруг, и весна была у Аши в душе. «Смерть не страшна верующему. Ведь почему люди во имя Христа шли на страшную смерть? Все легко, когда веруешь. Отречься — значит, отказаться от вечной жизни. Это нам понять нелегко. Все — через веру и любовь через нее...» — «Тогда, в Древнем Риме, на смерть шли, отрекались от жизни. А я люблю этот мир, мне так кажется. Как мне быть?» — спросил Аша. «Значит, и не попадешь в рай, не будет вечной жизни. Отрекись от всего, только тогда и сможешь мир преодолеть», — ответил Николай Парфеныч. «А вот если человек к Христу приходит по болезни или по слабости своей, а потом, например, излечится и бросает Христа?» — «Пустяшный такой человек есть, — покачал головой Николай Парфеныч. — У любого твердого человека обязательно линия есть какая-то, или закон, или Бог. Если закон есть от природы — счастливый такой человек, а если закона нет, и к Богу не пришел — значит, будет такой человек всегда грешить и мучиться». — «Значит, все счастливые — с законом от природы? А те, которые несчастливые, которые без закона, тоже от природы? Значит ли, что от них не зависит, кто плохой, а кто хороший, если они такие от природы? Не от собственного хотения хороши или плохи?» — извернулся с вопросом Аша, словно кто ему подсказывал. «А нет счастливых и хороших, нет». — «Как так нет?» — «А вот так, — задумчиво сказал Николай Парфеныч. — Ни один не оправдается, и ни один не бывает плохим или хорошим до конца». — «Значит, я могу грешить спокойно», — обрадовался Аша. — «А вот и нет, — улыбнулся загадочно Николай Парфеныч, как будто знал ответы на все вопросы. — На это дана человеку свободная воля, чтобы отказываться от соблазнов...» — «А если не может человек отказаться, не хочет себя заживо хоронить?» — «Ну, все это не так. Все тебе сторицей вернется, когда воскресение будет, да и в этой жизни увидишь, сколько других занятий, кроме... А вообще, в Нем мы имеем мир. В мире будем иметь скорбь. Все в мире — соблазн, все от лукавого. Вот что апостол святой сказал: "Желаете и не имеете, убиваете и завидуете и не можете достигнуть. Препираетесь и враждуете и не имеете, потому что не просите. Просите и не получаете, потому что просите не на добро, а чтобы употребить для ваших вожделений" — это, драгоценный мой, две тысячи лет назад писано, чтобы вас наставить. А нынешнее поколение наставить, это... Легче было язычников направить на путь... Все вы слишком в мире. Впрочем, как Богу угодно, не нам его судить. Значит, видно, Его промысел — и в этом. Библию, дорогой мой, двумя пальцами не спихнешь и даже всем весом материалистического здравого смысла не задавишь», — несколько гордясь провозвестил Николай Парфеныч.

«Будьте очень осторожны, — сказал он на прощание. — Не попадитесь с Библией, а то беда». Тут Аша восхитился духом и расстались они так любовно, как братья во Христе. Возвращаясь по темным улицам, Аша подумал: «Ну почему же те, кто сами по себе, мне симпатичнее, чем те, кто верующие — сумрачные и фальшивые?» С чего это ему верующие люди такими показались, он не исследовал. Упрямый, как осел, тот, кто был в нем, выдумывал всякие каверзные вопросы, издевался над Ашиным благочестием, над восхитительным собором, стройным и гармоничным, который воздвигался в его душе.

Поздно вечером, когда Аша лежал на своей койке, засыпая, а соседи играли в карты, в дверь настойчиво постучали. «Да, войдите», — нетерпеливо прокричал веселый казанский татарин, центр притяжения их комнаты. Был знаменит тем, что поил всех чифирем (полпачки — пятьдесят грамм — чая на два литра воды), делал его сладким до приторности. Вошла девушка среднего роста, в халатике, лицо замечательное, ассиметричное, премилое, а глаза голубые, ясные — гулящие. «Ребята, помогите! Только приехали, нужно шкаф передвинуть, коврик повесить на стену...» — «Это мы сделать не можем», — с серьезным видом, масляным голоском молвил татарин. «Мы девственницам не помогаем», — протянул вполголоса Сергей. «А нам сказали, что вы никогда не отказываете...», — кокетливо молвила девушка. «Идем, идем... Правда, вот — больной у нас... на голову», — протянул Сергей, указывая на Ашу. «Хорошенький! — засмеялась девушка. — Мы его на Свете женим, она у нас стеснительная...» «Старик, идешь?» — нетерпеливо подгонял Ашу татарин. Аша уже одевался.

© Александр Рудницкий
Опубликовано с любезного разрешения автора